Утром Богдан спустился в подвальное крыло. Марьяна лежала бледная, но, увидев его, приподнялась на локте и сразу стала искать ответ в его лице.
— Я думала, вы больше не придете, — сказала она.
— Я пришел потому, что должен ответить.
Она задержала дыхание.
— Я согласен, — произнес Богдан. — Я женюсь на тебе.
Слезы мгновенно выступили у нее на глазах.
— Правда?
— Да. Но у меня есть условие.
Марьяна испуганно кивнула.
— Какое?
— Это не будет пустой подписью и красивой сценой для чужих разговоров. Пока ты рядом, я буду заботиться о тебе как муж. Не из жалости. Не для успокоения совести. По-настоящему.
Она закрыла лицо руками. Худые плечи дрожали. Богдан сел рядом и не торопил ее, не заставлял смотреть на него, не говорил лишних слов.
— Я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она наконец.
— Не надо благодарить.
— Надо. Потому что я просила только имя, а вы дали больше.
С того дня больница словно загудела изнутри. Одни были уверены, что хирург окончательно утратил способность мыслить трезво. Другие подозревали Марьяну в хитрости, хотя никто не мог объяснить, какую выгоду могла получить умирающая женщина без имущества, связей и сил. Но те, кто успел посидеть у ее кровати, поговорить с ней в тишине и оставить там свою боль, чаще молчали. Они чувствовали: в этом решении было не безумие, а человеческая потребность, которую невозможно измерить обычными правилами.
Богдан объявил, что свадьба состоится через неделю. Главный врач снова пытался его остановить.
— Подумай об имени, о должности, о том, как это будут обсуждать.
— Люди уже обсудили все, что могли, — ответил Богдан. — А имя врача ничего не значит, если он перестает видеть перед собой человека.
И впервые за два года его голос не звучал мертвым.
Подготовка была скромной, почти тайной. Богдан купил белое платье в комиссионной лавке, принес в больницу, сам отдал его в прачечную, а потом долго разглаживал складки в комнате для персонала. Платье было недорогим, немного устаревшим по фасону, с мягкими рукавами и простым вырезом. Но Марьяна смотрела на него так, будто перед ней висела не ткань, а дверь в жизнь, куда ее никогда не приглашали.
— Оно слишком красивое для меня, — тихо сказала она.
— Оно твое. Значит, другого и быть не может.
Она покраснела, как девочка, которой впервые сказали что-то хорошее и не потребовали ничего взамен.
В те дни Марьяна много писала. У нее был маленький блокнот с потертыми углами. Она прятала его то под подушку, то в тумбочку, то под край одеяла и улыбалась, когда Богдан спрашивал, что там.
— Подарок, — отвечала она.
— Для меня?
— Для вас. Чтобы однажды вы не решили, будто меня не было.
Он не спорил. Каждый раз от этих слов внутри становилось холодно, но он заставлял себя не показывать тревоги.
Однажды вечером Марьяна достала сложенный лист и протянула ему.
— Это список. Только не смейтесь.
Богдан развернул бумагу. Там не было дорогих желаний, дальних путешествий, вещей, которыми люди обычно подтверждают исполнение мечты. Строки были короткими: почувствовать тепло дома; надеть белое платье; услышать слова любви; увидеть море из окна; заснуть без страха; носить чью-то фамилию; оставить после себя память.
Он прочитал список несколько раз. Простота этих желаний перехватила ему горло. Для него дом когда-то был обычным светом на кухне, чашкой на столе, голосом Зоряны из соседней комнаты. Для Марьяны тепло дома было мечтой, записанной рядом с морем и безопасным сном.
— Я исполню все, что здесь есть, — сказал он.
— Не надо все. Вы и так…
— Все, Марьяна.
Он принес ей маленький обогреватель, мягкий плед, новую подушку. Попросил Юлю помочь выбрать цветы. Забронировал номер в небольшом отеле у залива, где из окна можно было увидеть воду. Когда он рассказал об этом Марьяне, она долго молчала, словно боялась, что любое слово спугнет обещанное чудо.
— Я буду смотреть на море из настоящего окна? — спросила она наконец.
— Из самого настоящего.
— А если мне станет плохо?
— Я буду рядом.
Марьяна кивнула и отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули ее губы…
