С наступлением весны Марьяна стала слабеть быстрее. Лицо ее заострилось, под глазами легли глубокие тени, кашель возвращался все чаще и оставлял после себя долгую усталость. Но улыбка оставалась при ней, будто последняя вещь, которую болезнь не могла забрать без ее согласия.
Однажды вечером она попросила Богдана закрыть дверь плотнее. Он сразу насторожился.
— Тебе хуже?
— Времени осталось мало, — сказала она.
— Не говори так. Мы подберем другой курс. Еще можно пробовать.
— Уже поздно, Богдан Леонидович.
— Я найду средства. Договорюсь. Подниму всех, кого нужно.
— Дело не только в средствах.
Она вдохнула глубже, будто перед ней была холодная вода, в которую нужно войти с головой.
— Можно попросить вас об одном? Самом последнем?
— О чем угодно, — сказал он слишком быстро.
Марьяна смотрела прямо на него. В ее взгляде не было ни каприза, ни игры.
— Женитесь на мне.
Богдан решил, что ослышался. За стеной кто-то катил тележку, батарея тихо шипела, из коридора доносились приглушенные голоса дежурных. Внезапно все эти звуки стали резкими, почти невыносимыми.
— Что ты сказала?
Она сжала край одеяла. Улыбка исчезла, и лицо сразу стало беспомощным.
— Простите. Наверное, я не имела права. Это звучит нелепо.
— Марьяна…
— Я не прошу любви, — быстро сказала она, словно боялась, что он сейчас встанет и уйдет. — Не прошу дома, обещаний, настоящей семейной жизни. Просто я всю жизнь была ничьей. В приютах, в чужих подъездах, на улицах. Люди смотрели сквозь меня, как сквозь пятно на стене. Я не хочу исчезнуть так же.
Ей было трудно говорить, но она продолжала, цепляясь за каждое слово.
— Если на могиле будет написано, что я была чьей-то женой, значит, я не совсем пропала. Значит, у меня было имя. Был человек, которому не стыдно было взять меня за руку.
Богдан сидел неподвижно. Просьба была невозможной, странной, почти безумной. И одновременно в ней не было ничего расчетливого. Только голая, детская нужда быть признанной живой.
— Почему я? — спросил он после долгого молчания.
— Потому что вы первым спросили, как меня зовут. Потому что попросили принести кофе не бездомной, а человеку. Потому что рядом с вами я иногда забывала, что мне некуда идти.
Он поднялся. Ему нужно было движение, воздух, хоть что-нибудь, что помогло бы не задохнуться от внезапности ее просьбы.
— Мне надо подумать.
— Конечно, — сказала Марьяна и снова попыталась улыбнуться. — Только не отвечайте из жалости. Жалость быстро утомляется.
В коридоре Богдан прислонился спиной к холодной стене. Сердце билось неровно. Он повторял про себя: это невозможно, неправильно, слишком поздно, слишком странно. Со смерти Зоряны прошло всего два года. Ее фотография все еще стояла у его кровати. Он все еще иногда говорил с ней в пустой квартире, будто ждал ответа из темноты. И теперь женщина, пришедшая с улицы, просила его стать ее мужем на последние дни.
На следующий день слухи уже расползлись по больнице. Их не останавливали закрытые двери, смены, запреты и усталость. Кто-то говорил с сочувствием, кто-то с раздражением, кто-то с той жестокой усмешкой, которая появляется у людей, когда они боятся чужой боли.
— Хорошо устроилась, — бросила одна санитарка. — Под конец жизни еще и фамилию получила.
— Да что она получит? — отозвалась другая. — У нее сил нет до окна дойти. Это он от горя разум потерял.
В ординаторской врачи переглядывались и замолкали, когда появлялся Богдан. Администрация тревожилась о репутации больницы. Главный врач вызвал его к себе и долго говорил о профессиональной этике, о слухах, о том, что личная трагедия не должна разрушать карьеру. Богдан слушал молча, почти не меняясь в лице.
Вечером он вернулся домой. Включил свет в прихожей и почти сразу погасил его. В темноте квартира казалась честнее. Он достал старый альбом, который не открывал месяцами. На первых страницах Зоряна смеялась в день их свадьбы, прижимая к волосам маленькую ветку цветов. Дальше были поездки, праздники, благотворительные акции, больничные мероприятия, где она стояла рядом с детьми, пожилыми пациентами и теми, кого чаще всего не замечали.
На последней странице он нашел снимок, о котором почти забыл. Зоряна в волонтерском жилете держала за руку худую девочку из приюта и смотрела на нее так тепло, будто чужой боли для нее не существовало.
Богдан закрыл глаза. В памяти неожиданно ясно прозвучал голос жены: «Самым одиноким людям страшнее всего поверить, что их можно любить. Не бойся быть рядом с ними».
Он сидел до рассвета. Форточка хлопала от ветра, страницы альбома шевелились, и постепенно ему стало казаться: прошлое не требует, чтобы он оставался верным страданию. Может быть, любовь к Зоряне не исчезнет, если он поможет другой женщине уйти не безымянной тенью, а человеком, которого назвали своей…
