— Вы назвали ее, когда вас оформляли. В графе “контактное лицо”.
Анна не помнила.
Пока они ждали, медсестра принесла сладкий чай в пластиковом стаканчике. Анна держала его обеими руками, но пить не могла. Стаканчик тихонько хрустел в ее пальцах.
— У меня дочь умерла, — вдруг сказала она. — Оля. Хорошая была. Только упрямая. Все говорила: “Мам, не лезь, я сама”. А я и не лезла. Думала, взрослая. Думала, стыдно в чужой брак вмешиваться.
Марина села напротив.
— Он ее бил?
Анна долго молчала.
— Не знаю. Видела синяк один раз. Она сказала — шкафом ударилась. Потом летом в очках ходила, будто солнце мешает. А солнца тогда неделю не было. Я спрашивала. Она злилась. Говорила: “Не начинай”. А потом… — Анна уставилась в чай. — Потом умерла.
— Сердце?
— Так в справке написали. У нее сердце с детства слабое было. Но перед смертью она мне звонила. Ночью. Я не услышала. Телефон на кухне заряжался. Утром перезвонила — уже Сергей взял. Сказал: “Поздно, мамаша”.
Марина ничего не сказала. Только сжала пальцы на коленях.
Когда приехали двое полицейских и женщина из социальной службы, Анна снова захотела исчезнуть. Один полицейский был молодой, с прыщами на подбородке, явно не знавший, куда смотреть. Второй — постарше, с усталым лицом и спокойными движениями. Он представился Николаем Мельником.
— Анна Петровна, — сказал он, — мы сейчас зафиксируем ваши слова. Вы вправе отказаться от объяснений, но я прошу вас хотя бы выслушать порядок действий.
— Я не хочу, чтобы Лизу забрали, — это было первое, что она сказала.
Женщина из социальной службы, Светлана, присела рядом.
— Наша задача — не забрать ребенка у бабушки. Наша задача — чтобы ребенок был в безопасности. Сейчас девочка у соседки?
Анна кивнула.
— Мы поедем туда. Отец не сможет просто прийти и увезти ее, пока идет проверка обстоятельств. Но нам нужны ваши показания.
— Он скажет, что я выжила из ума.
Николай Мельник посмотрел на Марину.
— Заключение врача будет. Травмы зафиксируют. Кроме того, мы осмотрим квартиру.
Анна вдруг вспомнила пакет под ванной. Испачканное белье. Полотенце. Сломанный крючок на двери, за который она пыталась удержаться.
Ее затошнило.
— Там… в ванной… пакет, — прошептала она.
— Какой пакет?
— Мой. После… после него.
Марина положила руку ей на плечо.
— Хорошо, что вы сказали.
В тот вечер Анна домой не вернулась. Ее отвезли в больницу для дополнительного обследования. Татьяна осталась с Лизой, потом к ним пришла Светлана и долго разговаривала с девочкой на кухне. Лиза сначала молчала, крутила в руках брелок-кота, потом вдруг выложила все: как отец запирал ее в комнате, как забирал телефон, как говорил, что бабушка скоро “поедет в дурку”, как однажды ночью мама плакала в ванной, а наутро на ее шее был шарф.
— Мама сказала, что это аллергия, — шептала Лиза. — Но я видела. Там были пальцы.
Татьяна сидела рядом, белая как стена. Она вспомнила ту осень: Ольга тогда действительно ходила в шарфе, даже дома. И еще вспомнила, как Сергей выносил из квартиры большой черный пакет на следующий день после смерти жены. Тогда она подумала — вещи после скорой, мусор, что угодно. А теперь это воспоминание стало острым, как игла.
Сергей пришел к шести. Он, видимо, еще не знал, что происходит. Позвонил в дверь Татьяны громко, требовательно.
— Лиза! Открывай!
Девочка вздрогнула так, что чашка ударилась о блюдце.
Татьяна подошла к двери, не открывая.
— Сергей, уходите.
— Что значит уходите? Там моя дочь…
