Камера была тесной, примерно три на четыре шага. Бетонные стены, железная койка, мутная лампочка за решеткой под потолком, дыра в углу вместо туалета. Воздух стоял спертый, пахло сыростью, страхом и чем-то кислым. На полу у стены сидели две женщины.
Младшая, лет двадцати пяти, плакала, уткнувшись лицом в колени. Плечи ее подрагивали так мелко, будто она замерзла. Вторая, постарше, сидела неподвижно и смотрела в одну точку. Ее лицо было пустым, словно из него вынули все чувства.
— Здравствуйте, — тихо сказала Мирослава.
Молодая подняла голову. Глаза распухли от слез.
— Тебя тоже? — прошептала она.
— Да.
— Подкинули?
Мирослава кивнула.
Девушка вытерла щеки рукавом.
— И нам так. Они всегда так делают. Останавливают, что-то находят, привозят сюда, потом требуют деньги. Кто платит, того отпускают. Кто не платит…
Она не договорила, но в камере и без того все было понятно.
Мирослава опустилась на край койки.
— Как тебя зовут?
— Оксана.
— Сколько с тебя требуют?
— Очень много. Мама уже третий день ищет, у кого занять. Хотела продать все, что можно. — Оксана сглотнула. — А я не виновата. Я просто домой ехала.
— А она? — Мирослава взглянула на старшую женщину.
Оксана понизила голос.
— Почти не говорит. Неделю здесь. Денег не нашла. Завтра суд. Она уже будто не с нами.
Мирослава посмотрела на неподвижную женщину и почувствовала, как внутри сжимается не злость даже, а тяжелая тоска. Сколько таких лиц видели эти стены? Сколько людей входили сюда живыми, еще спорящими, еще верящими в разум, а выходили сломанными, с подписанными признаниями, долгами, сроками, навсегда испорченной жизнью?
— Часто привозят? — спросила она.
— Постоянно. Я слышала, как они сами говорили. Каждую неделю кто-нибудь попадается. Они выбирают машины получше. Смотрят, кто выглядит так, будто сможет заплатить.
Мирослава подошла к решетке и посмотрела в коридор. Дежурный в дальнем конце дремал за столом, положив голову на руку. Тишина здесь была обманчивая: за ней работал целый механизм.
— Держись, Оксана, — сказала она, возвращаясь к койке. — Это закончится.
Девушка посмотрела на нее с отчаянным недоверием.
— Ты говоришь так, будто у тебя есть кто-то снаружи.
— У каждого должен быть кто-то снаружи, — ответила Мирослава. — Даже если человек думает, что он один.
Оксана горько усмехнулась.
— Здесь один закон: деньги и страх.
За дверью послышались шаги. Мирослава сразу узнала голос Бондаренко.
— Роман Степанович, эта упертая. Молчит, на разговор не идет.
— Ничего, — ответил Литвин. — Пусть ночь посидит. Утром будет мягче. А не будет — оформим, как прошлогоднюю, помнишь? Тоже думала, что самая умная.
— Помню. Срок получила.
— Вот и эта получит. Или заплатит. Ее выбор.
Шаги растворились в коридоре. Оксана легла на бок и закрыла лицо ладонями.
— Спи, если сможешь, — прошептала она. — Утром хуже.
Мирослава не легла. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и считала время. Сколько прошло после сообщения — двадцать минут, сорок, больше? В камере время расползалось так, что ему нельзя было верить. Остап Левченко должен был увидеть код. Он соберет группу быстро. Потом дорога. Расстояние приличное, но не безнадежное. Главное — не дать им перейти черту раньше.
Она закрыла глаза, но не спала. Слышала, как в коридоре хлопнула дверь, как где-то переговаривались мужчины, как Оксана всхлипывала во сне. Вторая женщина по-прежнему сидела неподвижно, будто ее забыли не в камере, а между жизнью и пустотой…
