Святослав Вороненко жил не в квартире, а в тщательно выстроенном храме собственного отражения. Его роскошное жильё в старой высотке у набережной было набито зеркалами, антикварной мебелью, бархатом, лампами, редкими пластинками и аппаратурой, которую он показывал гостям с гордостью коллекционера. Сын знаменитого актёра, любимец закрытых вечеринок и человек, которому с детства говорили, что он особенный, Святослав верил в это без малейшего сомнения.
Он стоял перед высоким зеркалом в шёлковом халате и припудривал нос дорогим порошком. Лицо было его религией: фарфоровая кожа, ухоженные волосы, тонкий рот, голубые глаза, слишком красивые для человека, который перестал отличать жизнь от сцены. Вечером его ждали в одном закрытом салоне. Он выбирал запах духов и думал о ракурсе собственной походки.
Он не услышал, как дверь открылась. Охрана внизу привыкла пропускать людей, которых он называл «своими», а сам Святослав редко запирался — в его мире дверь оставляли открытой не из доверия, а из презрения к опасности.
— Опоздал, Петро, — капризно протянул он, не отворачиваясь от зеркала. — Надеюсь, принёс чистое. Мне нужна ясность. Я сегодня хочу быть гениальным.
— Чище некуда, — ответил хриплый голос.
Святослав замер. Этот голос пах не ночными салонами и не порошком. В нём были гарь, кровь, мокрая земля и смерть.
Он резко обернулся. Перед ним стоял Назар Ковальчук — бледный, грязный, с разорванной курткой, тёмным пятном на боку и глазами, от которых хотелось закрыть зеркала.
— Ты… — Святослав попятился, сбив локтем флаконы. — Ты тот брат? Сумасшедший? Убери нож. Ты понимаешь, кто я? Моему отцу звонят из самых верхов. Меня нельзя трогать. Я лицо поколения.
Назар сделал шаг. Он держался на ногах скорее волей, чем телом. Кровь снова пропитывала повязку, лицо было серым, но рука с ножом оставалась твёрдой.
— Лицо? — переспросил он, посмотрев на стены, где отражений Святослава было больше, чем живого воздуха. — Нет. Ты маска. Гладкая, дорогая, гнилая изнутри. Ты любил смотреть, как ломают мою сестру?
Святослав сглотнул.
— Я художник, — быстро сказал он. — Я фиксирую крайние состояния. Боль — самая честная эмоция. Я почти не участвовал. Я наблюдал. Понимаешь? Наблюдатель не виноват. Камера просто видит.
Назар посмотрел на стеллаж. Там ровными рядами стояли кассеты. На корешках — женские имена, написанные аккуратным почерком. Одна кассета лежала отдельно, без наклейки.
Он рванулся вперёд, схватил Святослава за ухоженные волосы и ударил лицом о зеркало. Стекло взорвалось звоном. Осколки осыпались на пол. Святослав рухнул, закрывая лицо руками и издавая тонкий, почти женский вопль.
Назар поднял длинный осколок. В нём отразился его собственный глаз — пустой, тёмный, нечеловечески спокойный.
— Ты хотел эмоций? — спросил он. — Хотел правды без прикрас? Сейчас у тебя будет роль, которую не сыграешь красивым лицом.
Святослав бился на полу, но Назар прижал его коленом. Режиссёр, всю жизнь прятавшийся за камерой и чужой беспомощностью, оказался слабым, скользким, жалким.
— Улыбнись, — сказал Назар. — Ты ведь любишь, когда на тебя смотрят.
Осколок прошёл по щеке от угла рта к уху. Потом по другой. Крик Святослава захлебнулся кровью. Его красота, карьера, самовлюблённая легенда о себе — всё рухнуло за несколько секунд. Он останется жив, но каждое зеркало теперь будет возвращать ему не божество, а чудовище.
— Живи, — сказал Назар, вытирая руки о тяжёлую портьеру. — Каждое утро вспоминай Марту.
Он подошёл к видеомагнитофону, почти такому же, какой вёз сестре в подарок, и вставил кассету без подписи. Экран засветился серым снегом. Потом появилось изображение.
Марта. Живая. Привязанная. Плачущая.
Назар застыл. Вся боль, которую он запирал, встала у горла ледяной глыбой. За кадром звучал голос Святослава: требовательный, раздражённый, будто он снимал не преступление, а плохо поставленную сцену.
— Свет поправь. Пусть громче. Мне нужна настоящая реакция.
Потом в кадр вошёл четвёртый. Худой молодой мужчина в очках. Спокойный, собранный, с рыбьими глазами за тонкими стёклами. Мирон Бойко. Сын одного из людей верхнего круга, выпускник престижного университета, тот самый Мозг.
Он подошёл к Марте не с похотью, не с пьяным смехом, а с холодным любопытством человека, вскрывающего механизм.
— Ну что, переводчица, — сказал он, глядя прямо в объектив. — Ты знаешь, где находится душа? Сейчас проверим.
Назар нажал «стоп».
Комната будто потеряла звук. Святослав стонал на полу среди осколков, но этот стон казался далёким, ненужным. Назар вынул кассету и спрятал её под куртку. Это была не просто улика. Это был приговор всей системе, которая закрывала глаза, пока её дети учились мучить живых людей.
До этой минуты он мстил за сестру. Теперь он шёл не только за Мартой. Он шёл к тому, кто сделал зло холодным, умным, почти научным.
Святослав, всхлипывая, пополз от него к стене.
— Не убивай…
— Не буду, — ответил Назар. — Смерть была бы для тебя слишком короткой сценой.
Он вышел, оставив Режиссёра среди разбитых зеркал, крови и собственной разрушенной красоты. В кармане лежала кассета. Последнее имя светилось в голове, как мишень в прицеле: Мирон Бойко. Самый умный. Самый жестокий. Тот, кто хотел найти душу ножом. Финальный акт приближался…
