Мирон Бойко не бежал. Он не прятался в дешёвом подвале, не метался по ресторанам, не звонил в панике друзьям. Он ждал.
Закрытая дача его семьи стояла в сосновом посёлке за городом, за высоким забором и несколькими постами охраны. В отцовском кабинете горел камин, за окном шумели чёрные деревья, в тяжёлом бокале золотился дорогой напиток. На массивном столе лежала тонкая папка — личное дело капитана Назара Ковальчука. Её доставили из закрытого архива по звонку отца меньше часа назад.
Мирон читал медленно, с интересом, будто изучал не человека, а редкий препарат под стеклом. Психологическая устойчивость. Высокая выносливость. Склонность к доминированию в критической ситуации. Способность действовать вне шаблона. Низкая чувствительность к боли. Эффективен в одиночных операциях.
— Прекрасный экземпляр, — сказал Мирон, поправляя очки в золотистой оправе.
Он не боялся. Страх казался ему реакцией низшего порядка. В его мире люди делились на архитекторов и материал. Архитекторы строили правила. Материал страдал, подчинялся, ломался, иногда сопротивлялся — но всё равно оставался материалом. Назар, по мнению Мирона, был опасным, повреждённым, но всё же ресурсом. Интересным. Даже ценным.
Сцену он подготовил тщательно. Загнанный волк идёт на запах крови. Значит, нужно оставить кровь там, где волк обязан её найти.
Назар подошёл к даче после полуночи. Он был бледен почти до синевы. Рана в боку, прижжённая раскалённым ножом, пульсировала при каждом шаге. Его трясло от холода и потери крови. Сил на долгую осаду не осталось. У него был нож и табельный пистолет с двумя патронами, подобранный после столкновения в старом дворе.
Забор для него не был преградой. Даже раненый, он перебрался через него бесшумно. Часовой у ворот не успел поднять тревогу — удар рукоятью в висок выключил его мгновенно. Назар вошёл на территорию.
Снег скрипел под ногами. Дом стоял тёмной громадой, но одно окно на втором этаже горело тёплым, почти гостеприимным светом. Приглашение. Ловушка.
Инстинкт, воспитанный годами войны, кричал ему: не входи. Обойди. Уйди в лес. Жди. Но ждать было уже нечем. Позади сжималась полиция, впереди был человек, чей голос звучал на кассете рядом с криком Марты.
Он вошёл через незапертую парадную дверь. В холле играла тяжёлая торжественная музыка. Назар криво усмехнулся. Они все любили прикрывать грязь высоким стилем.
Широкая лестница вела наверх. Шаг. Ещё шаг. На каждом движении бок отзывался огнём. Дверь кабинета была открыта настежь.
Мирон сидел в кресле спиной к окну.
— Вы задержались, капитан, — сказал он, даже не повернув головы. — Я рассчитывал увидеть вас раньше.
— Дороги были заняты.
Назар поднял пистолет. Прицел навёлся Мирону между глаз. Рука дрожала от слабости, но палец лежал на спуске твёрдо.
— Встать. Руки за голову.
Мирон вздохнул.
— Как бедно. Вы убили двоих моих друзей, третьего оставили жить с разбитым отражением и пришли закончить всё банальным выстрелом? Солдаты до смешного прямолинейны.
— Я пришёл не разговаривать.
Назар нажал на спуск.
Щелчок.
Он передёрнул затвор. Патрон вылетел на ковёр. Второй вошёл в патронник. Назар выстрелил снова.
Сухой щелчок.
Мирон наконец повернулся и улыбнулся.
— Боёк подпилен. Тот патруль в старом дворе появился не случайно. Я предполагал, что вы потянетесь к найденному оружию. За вами наблюдали почти с самого начала. Вы, Назар, очень интересная крыса в хорошо освещённом лабиринте. И бежите ровно туда, где лежит приманка.
Назар отбросил бесполезный пистолет и выхватил нож. Он рванулся вперёд, готовый дойти до горла Мирона даже зубами. Но из тяжёлых бархатных теней в углах вышли четверо.
Это была не обычная охрана. Подтянутые, молчаливые, в тёмной форме без знаков, с движениями людей, которые много лет продавали умение убивать. Личная гвардия тех, кто привык держать при себе бывших профессионалов.
Приклад ударил Назара в затылок. Он упал, перекатился, попытался подсечь ближайшего, но тело подвело. Рана, усталость, потеря крови — всё разом навалилось на мышцы. Четверо свежих бойцов против одного истощённого капитана. Это была уже не схватка, а избиение.
Нож выбили тяжёлым ботинком. Руки заломили за спину так, что в плечах потемнело. Лицо Назара вжали в дорогой ковёр, пахнущий пылью, шерстью и старым богатством.
— Аккуратнее, — сказал Мирон скучающим голосом. — Голова должна остаться ясной. Позвоночник не ломать. Мне нужно, чтобы он всё чувствовал.
Назара подняли и бросили в тяжёлое кресло посреди кабинета. Запястья и лодыжки стянули пластиковыми хомутами. Он дёрнулся, но стяжки только глубже врезались в кожу.
Мирон подошёл близко. От него пахло дорогим парфюмом и мятой. Он смотрел на Назара с вниманием учёного, склонившегося над редким насекомым.
— Вот мы и добрались до сути, — сказал он. — Вы думали, что охотитесь? Нет. Вы пришли туда, куда вас вели. Кассета у вас?
Он похлопал Назара по карманам и достал чёрный пластиковый прямоугольник.
— Превосходно. Последняя неприятная улика вернулась домой.
Мирон открыл шкаф и вынул кожаный медицинский футляр. На столе блеснули инструменты: скальпели, зажимы, тонкие пилки, холодный металл, разложенный с аккуратностью коллекции.
— Ваша сестра потеряла сознание довольно быстро, — сказал он, надевая перчатки. — Это было разочаровывающе. Надеюсь, подготовка разведчика даст лучший материал. Я хочу понять, в какой точке у человека ломается воля.
Он поднёс скальпель к лицу Назара.
— Добро пожаловать в мой мир, капитан. Здесь нет ни закона, ни милосердия. Здесь есть только я…
