В кабинете пахло не кровью, а лавандой, дорогим спиртом и горьким напитком в бокале. Тяжёлая музыка поднималась к потолку, заполняя комнату торжественным гулом. От этого происходящее казалось ещё отвратительнее: будто пытку решили обернуть в бархат и назвать церемонией.
Назар сидел в кресле, стянутый так крепко, что пальцы уже начали синеть. Лицо было белым, губы пересохли, по виску стекал пот. Но глаза оставались сухими. Он смотрел на Мирона не как жертва на палача. Он смотрел как снайпер на цель, которую пока не может достать.
Мирон наслаждался властью. Он снял пиджак, остался в белоснежной рубашке и долго протирал скальпель салфеткой.
— Знаете, в чём беда таких, как вы? — произнёс он. — Вы верите в справедливость. В долг. В честь. В эти старые слова, которые придумали, чтобы сильным было удобнее управлять слабыми. Мир устроен проще. Есть те, кто имеет право брать, и те, кого берут. Хищники и масса.
Он сделал первый надрез по уже обожжённой ране на боку. Осторожный, неглубокий, почти любопытный. Назар дёрнулся, зубы скрипнули, но звука он не издал.
— Ваша сестра была массой, — продолжал Мирон, наблюдая, как кровь тонкой линией стекает по коже. — Симпатичной, свежей, упрямой. Таких интересно проверять. Вы должны бы радоваться, что она оказалась полезной.
Новый разрез был глубже. Боль ударила в тело, как ток. Но разум Назара, выживший в горах, на засадах и ночных отходах, ушёл в сторону. Он будто поднялся над собой и увидел комнату сверху: кресло, скальпель, белую рубашку, кровь, тёмное окно. Боль была там, внизу, у связанного тела. Не у него.
— Почему вы молчите? — спросил Мирон, раздражаясь.
Он ждал крика. Данило ревел. Святослав умолял. Марта плакала. А этот сидел, как камень.
— Потому что мёртвые не разговаривают, — прохрипел Назар. — Ты режешь труп. Я умер в тот день, когда вошёл в квартиру сестры.
Мирон рассмеялся, но смех вышел коротким и неприятным.
— Драматично. Однако физиология надёжнее ваших метафор. Сейчас посмотрим, насколько долго продержится ваша легенда.
Он взял со столика шприц с прозрачной жидкостью.
— Это стимулятор. Очень сильный. Не даст вам отключиться, обострит ощущения, заставит каждый нерв работать отдельно. Вы услышите собственную кровь. Почувствуете каждое касание. Я хочу увидеть не вашу стойкость, капитан. Я хочу увидеть момент, когда она кончится.
Мирон повернулся к охране.
— Выйдите. Ждите за дверью. Мне нужно остаться с ним без лишних глаз.
Старший охранник нахмурился.
— Он спецназовец. Даже связанный, он опасен.
— Он полутруп, — холодно ответил Мирон. — Вы сомневаетесь в моих распоряжениях?
Охранники вышли. Замок щёлкнул. В кабинете остались двое: садист со скальпелем и человек, которого он считал уже сломанным.
Игла вошла в вену. Сначала Назар почувствовал холод. Потом сердце ударило так, будто хотело расколоть грудь. Кровь понеслась по телу огнём. Мирон ожидал усиления боли, слёз, паники. Но препарат дал Назару то, чего ему не хватало последние часы: бешеную, нечеловеческую энергию.
Зрачки расширились. Мышцы налились камнем. Боль не исчезла — она стала топливом. Каждый порез, каждый ожог, каждый сломанный кусок внутри превратился в одну чистую команду: выжить на секунду дольше, чтобы убить.
Мирон наклонился к нему. Слишком близко. Он держал скальпель у глаза Назара и улыбался, как человек, окончательно уверенный в своей власти.
— Ну что, герой? Посмотрим, какого цвета у вашего страха.
Он забыл простую вещь: зверь, загнанный в угол, способен перегрызть собственную лапу, если это откроет ему дорогу к горлу охотника.
Назар вдохнул. Время замедлилось. Он увидел жилку на шее Мирона, услышал тиканье часов, почувствовал пластик, врезавшийся в запястья. Потом начал тянуть руки. Большие пальцы не проходили через стяжки. Значит, их нужно было перестать иметь такими, какими они были.
Суставы хрустнули. Боль вспыхнула ослепительно, но стимулятор превратил её в ярость. Назар вывернул большие пальцы из суставов и вытянул окровавленные кисти из хомутов. Пластик соскользнул, оставив глубокие полосы на коже.
Мирон не успел моргнуть. Он ещё стоял со скальпелем, ещё наслаждался властью, когда жертва вылетела из кресла пружиной. Назар перехватил его руку, ударил о дубовый стол и вдавил скальпель вниз. Лезвие прошло через ладонь Мирона и вошло в дерево, пригвоздив его к столешнице.
Мирон открыл рот, чтобы закричать. Удар ребром ладони в кадык превратил крик в сиплый свист.
— Урок окончен, — сказал Назар.
За дверью уже бежали. Тяжёлые шаги, короткие команды, металл оружия. Назар повернул голову. Дверь сорвалась с удара, и в кабинет ворвались четверо охранников.
Они были профессионалами. Но они опоздали ровно на то мгновение, которое отделяет палача от жертвы. Назар больше не был истощённым беглецом. В его крови бушевала химия, боль и память о Марте. И все они стояли слишком близко…
