Первый охранник поднимал оружие, когда Назар уже видел траекторию его движения. Мир вокруг растянулся, стал вязким, почти прозрачным. Ствол шёл вверх медленно, гильза на ремне покачивалась, глаз бойца сужался перед выстрелом. Назар схватил со стола тяжёлое хрустальное пресс-папье и метнул. Удар пришёлся в висок. Охранник рухнул, не успев нажать на спуск.
Назар ушёл перекатом под линию огня и подхватил выпавший автоматический пистолет. Кабинет, обшитый тёмным деревом, в одно мгновение превратился в тесный ад. Выстрелы били по ушам, щепки летели от мебели, стекло сыпалось на ковёр, музыка захлебнулась треском и криками.
Второй охранник получил пулю в колено, а потом в шею, где защита не закрывала артерию. Третий успел броситься вблизи, но Назар встретил его локтем в горло, вырвал оружие и выстрелил почти в упор. Четвёртый, увидев, как быстро исчезли трое, отступил. В его глазах появилось то, что Назар уже видел в глазах Бугая и Марко, — поздний, настоящий страх.
— Не надо, — выдохнул он, опуская ствол.
Назар выстрелил. Пуля вошла между глаз. Тело сползло по стене, оставляя тёмный след на дорогих обоях.
Тишина вернулась резко, будто кто-то выключил мир. В кабинете пахло порохом, кровью, расколотым деревом и человеческой слабостью. Четверо лучших охранников лежали мертвыми. Остался один.
Мирон Бойко, пригвождённый к столу собственной рукой, трясся мелкой дрожью. С него слетела вся высокомерная философия, весь блеск речи, вся холодная маска сверхчеловека. Перед Назаром был мокрый от страха, скулящий человек, который очень хотел жить.
— Не убивай, — прохрипел он. Голос свистел после удара. — У меня есть деньги. Много. Счета за границей. Золото. Я всё отдам. Всё подпишу. Ты сможешь исчезнуть. Только оставь меня.
Назар подошёл. Пистолет смотрел в пол. Адреналиновый огонь уже начинал спадать, оставляя после себя свинцовую усталость, боль в изуродованных руках и глухой жар в боку.
— Жить? — тихо переспросил он. — Марта тоже хотела жить. Ей было девятнадцать. А ты хотел узнать, где у неё душа.
— Мой отец… — Мирон попытался выпрямиться и взвыл, когда скальпель дёрнулся в ране. — Ты не понимаешь. Меня нельзя убивать. Тебя найдут. Тебя сотрут. Из-под земли достанут.
— Меня уже не найти.
Назар выдернул скальпель из стола. Мирон вскрикнул, прижимая пробитую ладонь к груди.
— Я уже там, куда ты меня пугаешь отправить. Просто пришёл забрать тебя с собой.
Он схватил Мирона за волосы и заставил поднять лицо. В чёрном дуле пистолета отразились очки, мокрые ресницы, раздавленная гордыня.
— Твой ум, твои связи, твои разговоры про хищников — всё это пыль, Мирон. Мозг — всего лишь серый жир, если в нём нет совести. Девять граммов металла спорят убедительнее любой философии.
— Пожалуйста, — прошептал Мирон. Потом вдруг тонко, по-детски: — Мама…
Выстрел оборвал слово. Тело Мирона обмякло, и Мозг стаи перестал существовать, оставив на паркете только пятно и тишину.
Назар стоял среди разгромленного кабинета. Руки болели так, будто их раздробили камнями. Кровь текла по пальцам, капала на ковёр. Список был закрыт. Четыре имени больше не требовали продолжения. Но облегчения не пришло. На месте ненависти образовалась пустота, холодная и гулкая, как склеп.
Снизу донёсся вой сирен. Потом топот десятков ног по лестнице. Голос через мегафон:
— Ковальчук! Бросить оружие! Работает штурмовая группа полиции!
Дверь, уже сорванная с петель, вздрогнула от нового удара. В комнату ворвались люди в касках и бронежилетах. Десятки стволов уставились на Назара.
Следом вошёл Павло Гнатюк. Он перешагнул через тела охранников, окинул взглядом разгромленный кабинет, мёртвого Мирона, разбитую мебель и стоящего посреди всего этого капитана.
— Ну ты и мясник, — выдохнул он.
Но в его голосе не было прежнего презрения. Только страх. И, может быть, слабая тень понимания.
Назар медленно поднял пистолет. Не на них. Он приставил ствол к собственному подбородку. В клетку живым он не войдёт…
