Комната сжалась в тугую пружину. С одной стороны — стволы штурмовой группы, с другой — пистолет, упёртый Назару под подбородок. Тишину нарушали только тяжёлое дыхание бойцов, потрескивание разбитой лампы и размеренный стук крови, падавшей с края стола на паркет.
Гнатюк сделал осторожный шаг вперёд и опустил оружие стволом вниз.
— Назар, опусти, — сказал он неожиданно мягко. — Ты своё сделал. Стая уничтожена. Больше некого искать.
Назар усмехнулся. Кровь у него на губах казалась чёрной.
— Теперь ты заговорил, майор? В квартире Марты ты говорил иначе.
Гнатюк поморщился, будто получил удар.
— Я знаю. Тогда я был сволочью. Но сейчас ты можешь остаться живым. Будет суд. Громкий. Мы поднимем материалы, вытащим наружу их отцов, связи, крышу. Ты станешь символом, понимаешь?
— В вашей системе символы живут недолго. В камере повесятся на простыне. На допросе получат сердечный приступ. На этапе пропадут. Я не политик, Гнатюк. Я солдат. В плен не сдаюсь.
Сломанной, распухшей рукой он медленно полез во внутренний карман. Бойцы напряглись, пальцы побелели на спусковых крючках.
— Не стрелять! — рявкнул Гнатюк. — Держать его, но не стрелять!
Назар достал кассету. Чёрный пластик тускло блеснул в свете фонарей. На ней не было надписи, но каждый кадр был выжжен в его памяти.
— Знаешь, что это?
Гнатюк не ответил.
— Это не моя страховка. Ваша. Здесь всё: Данило, Марко, Святослав, Мирон. Их лица, голоса, дата, комната. И Марта. Здесь видно, как дети ваших хозяев делают то, о чём вы потом пишете в протоколах как о “неясных обстоятельствах”.
Лицо Гнатюка изменилось. Он понял. Перед ним была не просто улика. Это была бомба, заложенная под фундамент тех, кто десятилетиями считал себя выше закона. Если кассета выйдет наружу, полетят не только должности. Рухнут семьи, карьеры, мифы, стены кабинетов.
— Отдай, — хрипло сказал он. — Это вещественное доказательство. Я оформлю как надо. Приобщу к делу.
— Это не вещдок, — Назар покачал головой. — Это совесть. Твоя, если она у тебя осталась. Я расправился с теми, до кого смог добраться. Но их отцы дали им право думать, что нож им принадлежит. Они сидят выше. До них мне уже не дойти. Теперь это твоя война.
Он бросил кассету. Она скользнула по окровавленному паркету и остановилась у сапога Гнатюка.
Майор посмотрел на неё, потом на Назара. В этот миг в кабинете решалась судьба не одного дела, а чего-то большего — может быть, последней возможности для человека в форме не окончательно стать частью гнили.
— Если ты сыщик, — сказал Назар, отступая к открытому окну, за которым шумел ночной бор и чернела ледяная вода, — ты дашь ей ход. Если ты мусор, сожжёшь. Выбор за тобой.
— Стой! — крикнул Гнатюк, поняв, что Назар делает. — Там высота. Там река. Ты разобьёшься или уйдёшь под лёд.
Назар опустил пистолет. Впервые за эти дни в его глазах тьма расступилась. На её месте появился покой — страшный, ясный, окончательный.
— Моя война закончена, майор. Честь имею.
Он не выстрелил. Просто оттолкнулся здоровой ногой от пола и спиной вперёд выпал в чёрную зимнюю пустоту.
— Держать! — заорал Гнатюк, бросаясь к окну.
Он успел увидеть, как тёмная фигура мелькнула в луче прожектора и исчезла внизу. Через секунду раздался тяжёлый всплеск. Чёрная вода, не схваченная льдом на середине русла, сомкнулась над Назаром.
Бойцы подбежали к окну, направили вниз фонари. Вода бурлила, унося осколки льда. Тела видно не было. Только круги, быстро рвущиеся течением, и тишина.
Гнатюк стоял, вцепившись в раму побелевшими пальцами. Холодный ветер бил его по лицу, выдувая из груди остатки торжественного возбуждения. За спиной лежали мёртвые, у ног — кассета.
Он наклонился и поднял её. Спрятал во внутренний карман кителя, ближе к сердцу, где теперь бился не только страх.
— Ушёл, — сказал один из бойцов, снимая маску. — Майор, вызывать водолазов? Катера? Перекрывать русло?
Гнатюк посмотрел на чёрную воду, потом на тело Мирона у стола.
— Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — В рапорт: подозреваемый Назар Ковальчук оказал вооружённое сопротивление и был ликвидирован при попытке к бегству. Тело унесло течением. Дело закрыто.
Он развернулся и пошёл к выходу. Пластиковый прямоугольник в кармане будто жёг грудь. Дело капитана Ковальчука в ту ночь закрылось навсегда. Дело майора Гнатюка только начиналось…
