Спустя час после смерти Марко город стал ловушкой. На широких магистралях появились усиленные посты, у мостов стояли машины с мигалками, по дворам ходили наряды, в тёмных арках мелькали фонари. Гнатюк умел поднимать людей, когда дело касалось тех, кто сидел выше него. Власть испугалась. Не за закон, не за порядок — за собственных детей, за свои кабинеты и фамилии.
Назар двигался проходными дворами, держась тени. Он знал, как работают облавы: сначала перекрывают очевидное, потом сжимают кольцо, оставляя беглецу только те ходы, куда его и хотят направить. Его лицо теперь было в каждом ориентировочном листке. Он стал не братом убитой девушки, а вооружённым преступником, угрозой для спокойствия верхушки.
В узком дворе старого района он попал под свет фар. Служебная машина вынырнула из-за угла слишком внезапно. Белый луч ударил прямо в лицо.
— Стоять! Документы! — крикнул молодой сержант, хватаясь за оружие.
Назар не стал ждать. Он бросился за ржавые мусорные баки. Грохнул выстрел. Левый бок обожгло так, будто к коже приложили раскалённое железо. Он упал на одно колено, подхватил с земли кусок кирпича и метнул почти не целясь. Сержант рухнул, зажав лицо руками. Назар на секунду склонился, выхватил из кобуры табельный пистолет и только после этого перемахнул через низкий забор.
Кровь тянулась за ним тёмными каплями по грязному снегу. Он понимал: больница равна аресту. Оставался один человек, к которому можно было идти, — Григорий Литвин по прозвищу Кардан, бывший техник их подразделения. На войне они делили сухари, воду, молчание после обстрелов. Теперь Григорий держал полулегальный гаражный сервис за промзоной. Свой. Бывший фронтовой брат.
До гаражей Назар добрался около трёх ночи. Ноги подкашивались, бок горел, ботинок скользил от крови. Он постучал в железные ворота условным стуком: три коротких, два длинных.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял Григорий — располневший, в замасленном комбинезоне, с лицом человека, которого вырвали из сна. Увидев Назара, он побледнел.
— Назар? Ты? Да тебя же весь город ищет. По всем каналам говорят, что маньяк бегает.
— Пусти, Гриша. Я ранен.
Григорий оглянулся на тёмную улицу и впустил его внутрь. В гараже пахло бензином, железом и испугом. Назар сполз по стене на кучу ветоши.
— Спирт. Иглу. Нитку. Быстро.
Григорий засуетился, открыл ящик с инструментами, уронил гаечный ключ, поднял, снова уронил. Руки у него дрожали слишком заметно.
— Назар, зачем ты это всё поднял? — бормотал он. — Это ведь не горы. Там враг был понятный. А тут… тут власть, тут фамилии. Они тебя раздавят. И меня вместе с тобой, если узнают, что я прятал.
— Не узнают, если ты молчишь.
Назар посмотрел ему в глаза. Григорий выдержал взгляд меньше секунды.
— Я сейчас воду принесу, — сказал он слишком быстро. — Рану надо промыть.
Он метнулся к двери. Чересчур поспешно. Чересчур легко.
Снаружи лязгнул засов.
Назар закрыл глаза. Предательство оказалось острее пули. Он не удивился — и от этого стало ещё больнее. В новом мире люди берегли не честь, а гараж, не братство, а собственную шкуру.
С улицы донёсся усиленный мегафоном голос Гнатюка:
— Ковальчук! Гараж окружён. Выходи без оружия. Последнее предупреждение.
Назар выдохнул одно короткое слово, не тратя на него злости. Времени на ярость не было. Сейчас ворота выбьют или пустят газ.
Он огляделся. В углу стояла разобранная старая машина над смотровой ямой. В самой яме темнела круглая крышка ливнёвки. Кардан всегда любил запасные выходы — хотя бы для того, чтобы сливать отработку, если нагрянет проверка.
Назар, стиснув зубы, скатился вниз. Ворота уже били тараном. Металл гудел. Гнатюк снаружи что-то кричал своим людям.
Крышка люка поддалась не сразу. Назар рванул её обеими руками, едва не теряя сознание от боли в боку. В нос ударил смрад сточной воды. Он нырнул в чёрный проём в тот момент, когда ворота наконец рухнули, и в гараж ворвались люди в масках.
По коллектору он шёл, а местами полз почти километр. Вода доходила до колен. Крысы шарахались от его шагов. Тёмная труба глотала дыхание, усиливала каждый стон, каждый всплеск. Когда Назар выбрался наружу за железнодорожной насыпью, он упал в жухлую траву и долго не мог подняться.
Рана была сквозной по касательной, но кровь не останавливалась. Он достал нож и зажигалку. Пламя дрожало на ветру. Назар смотрел на него и будто слышал голос инструктора с далёкой войны: в поле жалость к себе убивает быстрее пули.
Он раскалил лезвие, закусил ремень и прижал металл к ране. Запах собственного палёного мяса ударил в горло. Мир вспыхнул белым. Тело выгнулось, но крик не вышел — только низкий звериный рык, застрявший в зубах.
Когда сознание вернулось, Назар перевязал бок куском рубашки. Он лежал на холодной земле и смотрел в серое небо, где уже занимался рассвет. Его выследили, ранили, предали. У него не осталось ничего, кроме ножа, украденных минут и списка.
Двое были мертвы. Двое ещё дышали.
— Думаете, я закончу здесь? — прошептал он. — Нет. Я только вспомнил, как злиться.
Следующим был Святослав Вороненко, Режиссёр. Тот, кто превращал чужую боль в плёнку и называл это искусством. Камера должна была стать его проклятием…
