Низкое, тонкое, отчаянное.
Сергей остановился. Впереди, возле бурелома, шевельнулись мокрые кусты. Потом из-под поваленной березы выскочил щенок. Маленький, месяцев трех, не больше. Лапы большие, уши смешно торчали в разные стороны, шерсть черная с рыжими подпалинами — расцветкой похож на овчарку, но морда простая, дворняжья, с белым пятном на подбородке.
Щенок встал поперек тропы и зарычал снова. Весь дрожал. Хвост поджат, ребра ходят, шерсть слиплась от грязи. Но не отступал.
— Ты чего, малыш? — тихо сказал Сергей.
Щенок гавкнул хрипло и отскочил назад к березе. Там, под ветками, лежал мешок. Большой, серый, из плотной ткани, перевязанный веревкой. Один край был испачкан темной влажной землей. Щенок прижался к нему боком и оскалился, хотя зубы у него были молочные, смешные.
Сергей почувствовал неприятный холод между лопатками.
Мусор? Труп животного? Кто-то избавился от ненужных щенков? Такое бывало. Он видел и коробки с котятами, и мешки с битым стеклом, и старые диваны, вываленные прямо под соснами. Но этот мешок был завязан слишком аккуратно. И щенок его не бросал.
— Спокойно, — сказал Сергей, медленно приседая. — Я не обижу.
Щенок кинулся вперед и цапнул его за рукав. Не больно, но упрямо. Сергей не отдернул руку. Только тихо щелкнул языком.
— Молодец какой. Охранник.
Он снял рюкзак, достал кусок хлеба с колбасой. Положил на землю. Щенок посмотрел на еду, сглотнул, но не подошел. Только снова прижался к мешку.
Сергей поднялся и огляделся. На сырой земле виднелись следы шин. Свежие. Машина подъехала со стороны старых дач, развернулась почти у оврага и уехала назад. Рядом — отпечатки женских сапог с узким каблуком и мужских ботинок. Два человека. Или один человек ходил дважды? Следы расплылись после дождя, но кое-что еще держалось.
Из мешка донесся звук.
Не шорох. Не писк животного.
Тихий, сдавленный стон.
Сергей замер.
Щенок тоже замер, подняв морду. Потом вдруг заскулил, жалобно, по-детски, и начал лапами скрести ткань.
— Господи, — выдохнул Сергей.
Он достал нож. Щенок снова бросился к его руке, но уже не кусал, а словно хватал, торопил. Сергей перерезал веревку. Узел был затянут крепко, на совесть. Ткань не поддавалась мокрым пальцам. Он дернул сильнее, мешок раскрылся, и Сергей отшатнулся.
Внутри лежала женщина.
Не старая. Лет тридцати пяти. В грязной светлой куртке, с разбитой губой, с синяком на виске. Руки были связаны впереди пластиковой стяжкой, рот заклеен серым скотчем. Глаза закрыты, лицо восковое. На шее тонкая цепочка, в волосах сухие иголки и листья.
Щенок залез передними лапами в мешок и начал лизать ей щеку.
Сергей на секунду оцепенел. В голове стало пусто. Только сердце ударило раз, другой, тяжелое, как молоток.
Потом он упал на колени, сорвал с женщины скотч. Она дернулась, втянула воздух с хрипом.
— Живая, — сказал он вслух, сам себе. — Живая.
Он проверил пульс. Слабый, но есть. Руки у него начали дрожать, когда он разрезал стяжку. Женщина застонала, не открывая глаз.
— Слышите? Я лесник. Вас нашли. Сейчас помощь вызову.
Телефон ловил плохо. Сергей поднялся на пригорок, вытягивая руку, ругаясь сквозь зубы. Одна полоска сигнала появилась и пропала. Он пошел выше, к старой сосне. Наконец звонок прошел.
— Нужна скорая и полиция, — сказал он диспетчеру, стараясь говорить четко. — Женщина найдена в лесу, связанная, без сознания. Дышит. Район старых дач за седьмым кварталом, просека к оврагу. Я встречу машину у развилки.
Пока ехали, он укрыл женщину своей курткой. Щенок сидел рядом, не отходил ни на шаг, только тихо скулил и облизывал грязные лапы. Когда Сергей попытался осторожно отодвинуть его, чтобы проверить, нет ли у женщины кровотечения, щенок уперся и опять зарычал.
— Ладно, ладно, — сказал Сергей. — Охраняй.
Женщина на минуту пришла в себя. Глаза открылись мутно, взгляд метался, не узнавая лес, небо, лицо Сергея.
— Не… — прошептала она.
— Все хорошо. Вы в безопасности.
Она закашлялась, губы посинели от холода.
— Флешка… — выдохнула она почти беззвучно.
Сергей наклонился ближе.
— Что?
— Пес… не отдавайте…
