Домой Тарас ехал молча. Перед глазами стояли её дрожащие руки и слёзы благодарности за обычные фрукты. Он думал, как быстро родные люди умеют переименовывать любовь в обузу, когда у старости уже нечего просить, кроме внимания. Сначала берут время, заботу, деньги, квартиру, а потом решают, что человек должен тихо отойти в сторону и никому не мешать.
Он написал приятелю, что мандарины передал. Тот ответил коротко: занят, потом рассчитается. Тарас и не надеялся.
С тех пор он стал заезжать к Оксане Павловне сам. Не каждый день, не при каждом удобном случае, но почти каждую неделю. Садился на жёсткий стул у кровати и слушал. Она говорила неспешно, с паузами, но в её речи было столько мягкого ума, тепла и тонкой иронии, что Тарас каждый раз уходил с ощущением, будто разговаривал не с одинокой старухой, а с человеком, у которого внутри до сих пор горит ровный свет.
Иногда ему хотелось вывезти её в парк, посадить на скамейку под деревьями, подать руку, укрыть плечи шалью и слушать, как она вспоминает книги, спектакли, музыку, смешные случаи из прежней жизни. Она умела рассказывать так, что даже самые простые эпизоды становились живыми.
Постепенно Оксана Павловна рассказала и о внуках. Дочь её всегда жила сценой: репетиции, поездки, костюмы, выступления, бесконечная необходимость быть на виду. Дом, болезни детей, уроки и ужины чаще оставались на бабушке. Она растила мальчиков почти как своих: кормила, лечила, ждала из школы, копила для них. Когда выросли, купила каждому машину, чтобы никто не чувствовал себя хуже другого. Потом помогла с учёбой. Ей казалось, что дала им достаточно, чтобы они смогли дальше идти сами.
Только квартиру отдавать на их жизнь не собиралась. Думала: взрослые мужчины должны научиться держаться на ногах без бабушкиной стены за спиной. Видимо, они рассудили иначе. Ждали своего часа, а когда поняли, что старушка всё ещё живёт, решили не ждать.
Она говорила об этом уже без слёз. Не потому, что не болело, а потому, что слёзы, казалось, давно выгорели. Тарас слушал и часто не находил слов.
Однажды Оксана Павловна спросила его:
