Остап тем временем увидел пирог и без всякого стеснения сел за стол. Ложку взял прямо из сушилки и стал есть с большого хрустального блюда, того самого, которое Оксана Павловна доставала лишь по праздникам. Его подарили ей когда-то на юбилей сослуживцы, и она хранила его почти с нежностью: протирала мягкой тряпочкой, ставила в сервант подальше от края, будто в прозрачных гранях жила не вещь, а память о тех годах.
— Нормально получилось, — пробормотал Остап с полным ртом, зачерпывая ещё.
Старший уже хозяйничал в комнате. Открывал шкафы, доставал коробки, вытряхивал пакеты, перебирал альбомы, старые открытки, письма, сувениры, маленькие безделушки, каждая из которых когда-то была связана с чьим-то голосом или лицом.
— Куда вы меня везёте? — спросила Оксана Павловна, и голос у неё вышел тонким, почти детским.
— Ба, ну не начинай, — раздражённо сказал старший. — В пансионат. Там уход, питание, врачи, люди рядом. Ты здесь одна, нам за тебя беспокойно.
Она опустилась на край кровати, потому что ноги вдруг перестали держать. Внук говорил ещё что-то — про документы, про удобство, про то, что всем так будет лучше, — но слова уже звучали глухо, как через стену. Оксана Павловна смотрела не на него, а на мусорный пакет, куда одна за другой летели вещи: фарфоровая фигурка, открытки, рамка с пожелтевшей фотографией, коробочка с пуговицами. Для него это был ненужный сор. Для неё — маленькие остатки прожитой жизни, крошечные якоря, удерживавшие прошлое на месте.
Каждый глухой стук внутри пакета отзывался в ней болью. Она хотела сказать, что рамку надо оставить, что письма нельзя выбрасывать, что блюдо можно поцарапать, если скрести по нему ложкой. Но язык будто прирос к нёбу. Внуки торопились. Квартира должна была стать светлой, свободной, удобной для чужого взгляда.
— У тебя хоть пахнет вкусно, — заметил Остап, оглядев кухню. — Домашне так. Тем, кто придёт смотреть, понравится.
Старший усмехнулся:
