— Ну зачем ты полезла, Александра? — услышала она, уже проваливаясь. — Зачем? Все же было хорошо…
Очнулась она от холода и тряски.
Ее куда-то везли. Она лежала на заднем сиденье знакомой машины, связанная по рукам и ногам, с тяжелой, гудящей головой. Александра узнала запах салона и привычный скрип подвески.
За окном мелькали черные стволы. На передних сиденьях говорили двое — Богдан и Славик.
— В заброшенный дом, — говорил Славик. — Там до весны никто не появится. Подержим ее, пока обыск сделаем.
— Надо найти флешку и папку. Дорошенко рвет и мечет. Говорит, пока бумаги не у нас, всем конец.
— А потом?.. — Голос Богдана звучал глухо и чужо.
— Потом Сергей Николаевич решит, — ответил Славик. — Может, отпустим, если одумается.
— Может… — Славик не договорил. — Ты, главное, слух пусти, что она сбежала к любовнику в город. Все поверят. Молодая, красивая, шесть лет просидела в глуши — вот и уехала. Кто ее искать станет?
Богдан молчал.
Александра лежала, притворяясь спящей, и в чугунной голове ее медленно, толчками, возвращалась ясность. Они везут ее в заброшенный дом. Они будут искать папку и флешку.
Папка и флешка были у Лидии. До них не добраться, слава богу. Значит, похитители пустят слух, что Александра сбежала.
И тогда ее судьба будет зависеть от решения Дорошенко. А он уже поставил под угрозу десятки детей ради денег. Одну докторшу спишет, не задумавшись.
Значит, надо бежать. Любой ценой. Пока они не добрались до дома, из которого уже не выйти.
Случай представился, когда Александра уже почти перестала надеяться. Машина шла лесной дорогой, если можно назвать дорогой две колеи, залитые зимней жижей поверх мерзлой земли. На очередном подъеме машину повело боком, колеса забуксовали, и она села днищем в раскисшую глину.
Намертво. Славик матерился, газовал, машина только глубже зарывалась. Наконец он заглушил мотор.
— Все, приехали. Дальше пешком. Тут до дома полкилометра.
— Ее тащить? — спросил Богдан.
— С ума сошел? Полкилометра по грязи? — огрызнулся Славик. — Пойдем налегке, посмотрим, что там с домом.
— Растопим печь, потом за ней вернемся. Куда она денется? Она связана.
Они вытащили Александру из машины. Славик — грубо, зашиворот, Богдан почему-то бережнее, отводя глаза. Дотащили до старой сосны у обочины, посадили, привалив спиной к стволу, обмотали веревкой поверх, прикрутили к дереву.
Они проверили узлы на руках.
— Замерзнет ведь, — тихо сказал Богдан.
— За час не замерзнет. Пошли.
Они ушли — два темных силуэта, растворившихся в сумерках между стволами, — туда, где за поворотом стоял заброшенный дом.
Ушли, оставив связанную женщину у сосны в стынущем лесу за час до темноты. Александра рванулась. Веревка держала намертво.
Она рвалась, крутила запястьями, пока кожа не начала слезать. Веревка не поддавалась. Она пыталась докричаться.
Кому? Лесу? Вороне? Голос сел, из горла выходил только хрип. Снотворное, подмешанное в чай, лишало ее последних сил. Они уходили, как вода в песок, а холод полз от земли вверх, по мокрому халату к сердцу.
Вот и все, подумала Александра почти спокойно, тем страшным спокойствием, которое приходит на самом краю. Вот и все, докторша. Замерзнешь под сосной, как пес пастуха…
