Вечером в квартире Галины Андреевны провели обыск. Следователи нашли то, что она не успела уничтожить: упаковки снотворного в шкатулке с украшениями, черновики документов, старые фотографии, исписанные тетради. В одной папке лежали бумаги на квартиру Марты — поддельные дарственные, завещания, копии паспортных данных, наброски подписей. По одному варианту Марта будто бы передавала жильё мужу, по другому Тарас должен был оформить его на мать «в благодарность за заботу».
Нашлась и переписка с Раисой Климчук. Там обсуждались лекарства, дозировки, способы скрыть следы, фразы для врачей, если станет плохо обоим супругам. Раису задержали в тот же день. На первом же допросе она растерялась и начала рассказывать: Галина Андреевна готовилась больше месяца, говорила о препятствии, о чужой женщине, которая забрала сына, и о квартире, которая «должна служить семье».
В шкафу за стопкой старого белья обнаружили и странную тряпичную куклу, утыканную иглами. Следователи не придали ей такого значения, как документам и лекарствам, но для Марты эта находка стала отдельным холодным подтверждением: ненависть Галины Андреевны давно вышла за пределы обычной семейной неприязни. Она словно создала вокруг невестки целый ритуал уничтожения — в бумагах, словах, предметах, планах.
Тарас слушал следователя и почти не узнавал собственную жизнь. Каждая новая деталь казалась камнем, который падал в воду и поднимал со дна ещё больше грязи. Он вспоминал, как мать годами жаловалась на одиночество, как плакала по телефону, как упрекала Марту в холодности. Теперь многие сцены складывались иначе. Не слабость. Не беспомощность. Управление.
Марта восстанавливалась медленно. Первые дни она говорила мало, быстро уставала, иногда путала время суток. Врачи называли её состояние редкой удачей: организм выдержал, потому что опасного напитка она выпила меньше остальных. Тарас приходил каждый день, приносил цветы, сидел молча, если она спала, и ловил каждое движение её пальцев.
Однажды она спросила:
— Ты теперь веришь мне?
Он опустил голову.
— Да. Но это слово слишком маленькое. Я должен был поверить раньше.
— Я не могла сказать без доказательств. Ты всегда находил ей объяснение.
— Потому что боялся увидеть правду. Мама всю жизнь держала меня рядом болезнями, слезами, чувством долга. Я думал, если откажу ей, стану плохим сыном.
Марта посмотрела на него с усталой нежностью.
— Ты был сыном. А она пользовалась этим.
Следователь Гриценко приходил к ней несколько раз. Спрашивал о звонках, о странном ужине, о словах, сказанных перед потерей сознания. Марта рассказывала подробно, хотя после каждого разговора долго лежала с закрытыми глазами.
После визитов следователя Марта часто просила оставить её одну на несколько минут. Не потому, что не хотела видеть Тараса, а потому, что ей нужно было заново собирать себя после каждого повторения. Рассказать о компоте означало снова почувствовать его горечь. Произнести вслух слова свекрови — снова оказаться в той комнате, где воздух был густым, а чужая улыбка расплывалась перед глазами. Она понимала необходимость показаний, но тело реагировало раньше разума: холодели ладони, пересыхало во рту, начинало тянуть под рёбрами.
Тарас сидел в коридоре и ждал, пока она позовёт. Раньше он обязательно попытался бы войти, помочь, утешить, сделать хоть что-нибудь, чтобы не чувствовать бессилия. Теперь учился уважать даже её молчание. Это тоже было частью их нового доверия: не спасать силой, а быть рядом настолько близко, насколько она готова подпустить.
— Она назвала меня Оксанкой, — сказала она однажды. — Не впервые. Но тогда это прозвучало так, будто она видела не меня.
Тарас достал папку, которую передал детектив.
— Оксана Ткаченко была первой женой моего отца. Она умерла до моего рождения. Тогда решили, что доказательств мало. Теперь дело поднимут снова.
Иногда они возвращались к имени Оксаны снова и снова. Для Марты это имя стало не просто частью расследования, а предупреждением из прошлого. Та женщина когда-то тоже, вероятно, замечала странности, чувствовала неприязнь, пыталась объяснить себе чужую холодность. Но рядом не оказалось ни записи, ни человека, который поверил бы её тревоге. Марта думала о ней без мистики и пафоса, с тихой человеческой жалостью: чужая жизнь оборвалась, чтобы Галина Андреевна могла занять место рядом с Павлом и затем построить на этом свою власть.
Тарас слушал и молчал. Его собственное рождение теперь оказалось связано с преступлением, о котором он не просил и которого не мог изменить. Психолог потом скажет ему, что вина за поступки матери не принадлежит ребёнку. Но принять это сердцем было труднее, чем понять умом.
Марта побледнела. Её собственный кошмар вдруг оказался повторением чужого, давно похороненного. И от этой мысли стены палаты словно стали ближе…
