— Рассказывай, — тихо попросила Марта. — Что вчера произошло?
Олеся начала с самого начала: как пришла после работы к Ларисе Григорьевне, ещё надеясь на обычный чай; как вместо чашки получила ведро; как перебирала старые вещи, мыла окна и слышала из гостиной каждое слово. Голос сначала держался ровно, но чем дальше она говорила, тем сильнее в нём проступала обида.
— Она говорила Нине Павловне, что я никчёмная жена. Что готовить не умею, хотя каждый раз, когда я готовлю, она сначала просит рецепт, а потом всё равно находит, к чему придраться. Что я трачу Ромины деньги, хотя мои деньги уходят на дом каждый месяц. Что я не рожаю ребёнка специально, чтобы не портить карьеру и фигуру.
— Что? — Марта чуть не поперхнулась. — Но вы с Романом сами решили подождать.
— Ей плевать, что мы решали. В её голове у меня вообще нет права решать. И самое страшное, что Роман это принимает. Всегда.
Олеся рассказала про случай месяц назад, когда Лариса Григорьевна при родственниках назвала её «пустой карьеристкой», а Роман сделал вид, что не услышал. Про свекровины вопросы о каждой покупке, словно Олеся была школьницей, тайком взявшей деньги из родительского кошелька. Про советы, в которых не было ни заботы, ни доброты, только желание поставить на место.
— И вчера я увидела себя в зеркале, — закончила она. — Увидела женщину с потухшими глазами. Такую, которая готова терпеть что угодно, лишь бы снаружи всё выглядело как семья. И поняла, что не хочу быть ею. Не хочу через десять лет проснуться и осознать, что отдала жизнь людям, которым нужна была не я, а моя удобность.
— И ты ушла?
— Ушла. Положила тряпку и ушла. Она кричала в спину, но я даже не обернулась.
Марта улыбнулась так, будто перед ней сидела не измученная подруга, а победительница.
— А дома?
— Дома я три часа собирала себя в систему. Нашла квартиру. Составила список вещей. Сфотографировала чеки. Перевела половину денег. Потом написала Роману, что ухожу.
— И что он?
Олеся горько усмехнулась.
— Сказал, что у меня гормоны. Что я посплю и передумаю.
— Козёл, — коротко сказала Марта.
— Мамина тень, — поправила Олеся. — Я три года ждала, что он однажды встанет рядом со мной. Не против матери даже, просто рядом со мной. Но он не умеет. Для него проще пожертвовать женой, чем огорчить Ларису Григорьевну.
Телефон на столе снова завибрировал. Номер был незнакомым. Олеся смотрела на экран несколько секунд, потом всё же ответила.
— Да?
— Олеся? — голос Романа звучал напряжённо и раздражённо. — Ты меня заблокировала?
— Да.
— Это нормально, по-твоему? Нам надо поговорить.
— Сегодня я не хочу с тобой разговаривать.
— Мама в слезах. Гости уже сидят, а дома бардак. Ты понимаешь, что устроила?
— Роман, это больше не моя проблема.
— Как это не твоя? Ты моя жена. Ты часть семьи.
— Нет, — сказала Олеся ровно. — Я была бесплатной помощницей. Это разные вещи.
— Ты с ума сошла? Из-за полов ломать брак?
Её голос стал твёрже.
— Не из-за полов. Из-за трёх лет унижения. Из-за того, что твоя мать обращается со мной как с вещью. Из-за того, что ты ни разу меня не защитил.
— Я всегда был за тебя.
— Правда? Когда? Когда она при гостях назвала меня бесполезной? Когда сказала, что я плохо готовлю? Когда намекала, будто я вышла за тебя ради денег?
На той стороне повисло молчание.
— Вот именно, — тихо сказала Олеся. — Ты молчал. Каждый раз. Потому что маму расстраивать нельзя, а меня можно.
— Давай встретимся, — после паузы произнёс Роман уже мягче. — Поговорим нормально.
— Все разговоры теперь через юриста. Я заберу вещи, когда тебя не будет дома. Ключи оставлю.
— Ты не можешь просто уйти.
— Могу. Я уже ушла. До свидания, Роман.
Она сбросила звонок и заблокировала новый номер. Ладони дрожали, но внутри было удивительно спокойно, будто она наконец произнесла слова, которые годами стояли комом в горле. Марта молча протянула салфетку. Олеся только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Это были не слёзы поражения. Скорее, тело отпускало то, что душа уже решила…
