Утром Марта позвонила раньше обычного. Голос у неё был возбуждённый и злой одновременно.
— Олеся, у меня для тебя новость. Помнишь, ты говорила, что Роман два года назад якобы взял кредит на ремонт квартиры Ларисы Григорьевны?
Олеся нахмурилась. Конечно, помнила. Тогда Роман уверял, что мать не справится одна, что это семейный долг, что Олеся должна помочь с выплатами. Она согласилась, отдавая значительную часть зарплаты, хотя квартира была чужая, а благодарности не предполагалось.
— Помню. Что случилось?
— Я вчера пересматривала копии выписок, которые ты мне сбросила перед встречей с юристом. Там нет никакого кредита. Зато есть переводы от Ларисы Григорьевны Роману — на суммы, очень похожие на те, что вы якобы выплачивали. В те же периоды.
Олеся села на край дивана.
— Подожди. То есть он говорил, что мы закрываем кредит, а на самом деле…
— На самом деле деньги могли просто уходить в их схему. Ты перечисляла Роману, он показывал тебе семейный долг, а параллельно получал средства от матери. Надо разбираться с юристом, но выглядит это крайне некрасиво.
Внутри Олеси поднялся холодный гнев. Не бурный, не ослепляющий — ледяной. Все разговоры о долге перед старшими, о помощи семье, о том, что хорошая жена не считает деньги, вдруг сложились в совсем другую картину.
— Сколько я им отдала?
— По моим подсчётам, около четырёхсот пятидесяти тысяч только по этим переводам. Плюс коммунальные платежи, подарки, какие-то их «забытые» расходы. Ещё примерно двести. Олеся, это уже не просто наглость. Это можно пытаться возвращать через суд.
Олеся закрыла глаза. Такие деньги могли бы стать первоначальным взносом за собственное жильё. Могли бы дать ей подушку безопасности. Могли бы оплатить отпуск, лечение, обучение — что угодно. А вместо этого ушли туда, где её называли неблагодарной.
— Что делать?
— Неси всё Дарье Ильиничне. Пусть готовит не только раздел имущества, но и требования по этим выплатам. У тебя есть доказательства. Их надо использовать.
Разговор с Мартой ещё не успел закончиться в голове, когда телефон снова зазвонил. Номер был незнакомый. Олеся хотела сбросить, но почему-то ответила.
— Олеся? Меня зовут Валентина Остаповна. Я… мать Романа.
Олеся замерла.
— Простите, я не понимаю. Мать Романа — Лариса Григорьевна.
На той стороне тяжело вздохнули.
— Лариса — его мачеха. Я родная мать. Мы с его отцом развелись, когда Роману было восемь. Потом Лариса вышла замуж за его отца. Она быстро заняла всё пространство вокруг моего сына.
Олеся медленно опустилась на стул. За три года Роман ни разу не сказал, что Лариса Григорьевна не родная мать. Он называл её мамой, требовал уважения к ней как к святыне, строил вокруг неё все семейные правила.
— Почему вы звоните мне?
— Потому что знаю, как она действует. Я была рядом с этим человеком слишком долго. Лариса умеет делать так, чтобы мужчины считали её единственной правой, а всех остальных — виноватыми. Сначала она была коллегой моего бывшего мужа, потом стала его любовницей, потом женой. Когда я пыталась сопротивляться, меня выставляли плохой матерью, истеричкой, женщиной, которая разрушает семью.
— Откуда вы узнали обо мне?
— У меня есть знакомая в их доме. Она слышала, как Лариса кричала Роману, что он не смог удержать бесплатную прислугу. Простите за эти слова. Я решила, что вы должны знать правду.
Олеся смотрела на коробки у стены и чувствовала, как прошлое рассыпается ещё на один слой. Даже история о священной материнской любви, перед которой она должна была склоняться, оказалась неполной, перекроенной под чужие интересы.
— Спасибо, что сказали. Но зачем вам это?
— Потому что я не ушла вовремя. Надеялась, терпела, объясняла себе, что ради ребёнка надо молчать. В итоге потеряла годы, здоровье и сына. Вы ушли. Не возвращайтесь, что бы они ни обещали. Такие люди не меняются. Они только учатся лучше притворяться.
После звонка Олеся долго сидела неподвижно. Ей казалось, что её брак был не домом, а декорацией, где роли распределили без её согласия. Роман — послушный сын. Лариса Григорьевна — неприкосновенная мать. Олеся — жена, обязанная всё выдержать. И только она одна не знала, что сценарий давно написан.
В офис Дарьи Ильиничны она пришла ровно к назначенному времени. Юрист внимательно выслушала про депозит, фиктивный кредит и звонок Валентины Остаповны, затем разложила документы на столе.
— Позиция у нас сильная, — сказала она наконец. — Скрытый депозит учитывается при разделе, если средства появились в браке и нет доказанного личного происхождения. По выплатам на ремонт — будем доказывать неосновательное обогащение или обманную схему. Понадобятся все выписки, переписка, даты, подтверждения.
— А если они всё будут отрицать?
Дарья Ильинична слегка улыбнулась.
— Пусть отрицают. Бумаги иногда говорят громче людей. Вы очень разумно поступили, что сохраняли чеки и выписки. Многие уходят с пустыми руками не потому, что ничего не имеют, а потому, что не могут доказать.
Они обсудили стратегию. Развод, раздел имущества, отдельные требования по деньгам, полученным через сомнительные семейные договорённости. Олеся подписала доверенности и вышла из офиса с ощущением, будто поезд уже тронулся. Обратно пути не было. Но и прежней дороги больше не существовало…
