— Не трогай лишнее.
— Ого, — протянул Руслан. — Жену пожалел? Поздновато, брат.
Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее крика. Потом Богдан Романович произнес сухо:
— Хватит болтать. Быстрее.
Шаги приблизились к дивану. Кто-то коснулся воротника моей блузки. Я едва не вскочила сразу, но заставила себя выдержать еще секунду. Каждая клетка тела кричала, что нужно бежать, но дверь была заперта, а в комнате трое мужчин.
В этот момент из гостиной донесся голос Галины Степановны:
— Богдан, тебе звонят по работе!
Все замерли. Богдан Романович тихо выругался и вышел. В комнате остались Назар и Руслан.
Руслан хмыкнул:
— Старик совсем нервный стал.
Назар ответил холодно:
— Делай и уходи.
— Знаю я, что делать.
Он потянул плед. И в эту секунду где-то в гостиной раздался едва слышный электронный писк. Сигнал подключения. Камера работала. Возможно, она писала только гостиную, возможно, захватывала часть коридора, я не знала. Но этот звук вернул мне силы.
Когда Руслан наклонился ближе, я резко согнула ногу и ударила его в живот со всей силой, на какую была способна. Он захрипел и отлетел назад, ударившись о край кресла. Я вскочила и бросилась к двери. Назар опомнился быстрее, чем я надеялась, схватил меня за руку.
— Олеся!
— Не трогай меня! — закричала я.
Мой голос сорвался, стал чужим — хриплым, диким, полным страха и ярости. Я вырвала руку и прижалась спиной к стене. Руслан поднялся, держась за живот, лицо его налилось кровью.
— Ах ты…
Он сделал шаг ко мне, но в комнату ворвался Богдан Романович. Увидев, что я стою на ногах, он изменился в лице.
— Ты не спала?
Я неожиданно рассмеялась. Смех был нервным, почти безумным.
— Вы очень на это рассчитывали?
На пороге стояла Галина Степановна. Она была белее стены. Губы дрожали, руки сжаты у груди.
— Олесенька…
Я посмотрела на нее.
— Мама, — сказала я, и слово прозвучало как осколок. — Вы ведь знали?
Она открыла рот, но не произнесла ни звука. Назар стоял молча. Не отрицал. Не объяснял. Не спрашивал, как я себя чувствую. Это молчание раздавило во мне остатки надежды сильнее, чем любые признания.
Первым пришел в себя Богдан Романович. Он сел на стул, будто хотел вернуть разговору приличный вид.
— Послушай меня спокойно. Без истерик.
— Не смейте говорить со мной так.
— Ты не понимаешь, во что лезешь.
— Это вы не понимаете, что сделали.
Его взгляд стал жестче.
— Если ты поднимешь шум, хуже будет тебе. И твоим родителям. И Назару.
— Мне уже хуже некуда.
Богдан Романович вздохнул, будто я была упрямым ребенком.
— В жизни не всё получается чисто. Мне нужны были участки возле одного поселка. Документы должны были перейти быстро, без судебной волокиты. Всё. Никакой трагедии не было бы, если бы ты просто подписала.
Я смотрела на него и не могла поверить, что он произносит это вслух. Он говорил не о людях, не о страхе, не о преступлении. Он говорил о земле, бумагах и выгоде.
— Подпишешь документы, — продолжил он, — получишь компенсацию. Я отдельно помогу вам с Назаром. Будут деньги, сможете уехать, начать заново.
— Деньги? — переспросила я. — Вы сейчас правда предлагаете мне деньги?
— Я предлагаю выход.
Я повернулась к Назару.
— Ты тоже считаешь это выходом?
Он долго смотрел в пол. Потом сказал тихо:
— Олеся, если ты подпишешь, всё закончится.
Внутри меня что-то умерло окончательно.
— А женщины, которые были до меня? У них тоже всё закончилось?
