После гибели сына я растила троих внуков, но в его пустом доме встретила подростка

«Мама, раз письмо у тебя, я всё-таки набрался храбрости. Кирилл — твой внук. За моё молчание ты, конечно, будешь сердиться. Заслужил. Но какой он добрый парень, мам, в тебя! Зинаида знает и уже любит его. Посмотрела бы ты на них: он говорит ей „тётя Зинаида“, а она прячет от него мокрые глаза. На Новый год будем все вместе. Внуков у тебя теперь четверо — готовься! Ты всегда любила, когда полный дом людей. Люблю тебя. Максим».

Прочитав письмо снова, я задержалась на подписи. Зинаида знала. Приняла старшего сына мужа, не отвернулась, не стала ссориться и требовать выбора. Они уже придумывали, как соединить нас, а я даже не догадывалась.

Я плакала открыто, сидя в сыновнем кресле. Боль от их смерти смешалась с благодарностью к невестке — такой, что слов для неё не находилось. И ещё мучило: три месяца Кирилл был один. Спал где придётся, прятался здесь, ел то, что находил. А до меня — всего двадцать минут езды.

Он стоял рядом, будто не решался приблизиться. Я сложила лист, вытерла лицо и протянула ему руку.

— Сегодня забираю тебя к себе. Там трое детей, и им нужно познакомиться со старшим братом.

Кирилл взглянул так, словно не доверял услышанному. Потом улыбнулся — и передо мной снова оказался молодой Максим.

Документы мы сложили обратно. Уже спускались, когда зазвонил телефон: Светлана, Зинаидина сестра. Поздороваться я едва успела.

— Раиса, мне сейчас сказали, ты ключи от дома получила? Зачем?

— Степан Григорьевич передал. Я приехала осмотреть дом, решить, что сделать.

— Ты ведь не одна им распоряжаешься. Это наследство моих племянников, я тоже вправе участвовать. Мы с Богданом уже говорили с риелтором. Нужно продавать, пока можно, и всё распределять.

Я остановилась на лестнице.

— Света, что ты собралась распределять? Документы ещё не готовы.

— Так ими заниматься надо, а не ждать. И детей будем добиваться к нам. Подумай, тебе в твоём возрасте троих растить — ни тебе, ни им от этого не лучше. Давай договоримся без ссор.

Оттого, как крепко я сжала телефон, заболели пальцы.

— У детей есть еда, одежда, они ходят в школу. Они со мной и останутся. Никого я не отдам.

— Это не тебе будет решать. И ещё: мне известно, что туда посторонние ходят. Смотри осторожнее. Если кто-нибудь вздумал пристроиться к наследству племянников, сама заявлю в полицию.

Ответить она не позволила — разъединилась. Я взглянула на экран: оказывается, нечаянно включила громкую связь. Всё слышал и Кирилл. Он стоял ступенькой выше меня, побледневший, руки опущены.

— Она обо мне, да? Что я пристроился к наследству?

— Она с тобой даже не знакома. Но разговоров всё равно не избежать. — Я повернулась к нему. — Кирилл, ты Максимов сын, мой внук. Мы прочитали письмо, видели подтверждение, остальное доведём до конца. У меня дома тебя никто обижать не будет.

Он кивнул, но по лицу я видела, как трудно ему этому поверить.

Следующий звонок застал меня уже у входной двери, когда я её запирала. Степан Григорьевич обычно не торопился, говорил спокойно. Теперь я услышала напряжение.

— Раиса, приезжайте завтра с утра. С наследством Максима серьёзная неприятность.

Я опустила ключи в сумку.

— Что случилось?

Адвокат ответил не сразу, и за эту паузу мне стало тревожно.

— Человек предъявил требование о крупном долге вашего сына. Хочет получить деньги из наследства. В первую очередь за счёт дома.

Ночью я почти не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, слушала Лидино сопение за стеной. Павел что-то пробормотал во сне, потом опять затих. Кирилл лёг на диване в комнате — настоял сам, чтобы никому не пришлось уступать ему кровать. Сказал, что ему и здесь хорошо.

К шести утра я встала, а в девять уже была у адвоката. Степан Григорьевич подал мне кофе и подвинул папку.

— Тимофей Дубровский, партнёр Максима. Он представил бумагу о долге в один миллион, будто бы подписанную сыном за четыре месяца до аварии. Насчитал проценты — получилось больше двух миллионов. Их и требует взыскать из оставшегося имущества.