После гибели сына я растила троих внуков, но в его пустом доме встретила подростка

— Степан Григорьевич, ни слова о долгах Максим мне не говорил. Недавно сменил машину. Лидочке день рождения праздновали в кафе, он за всё заплатил. Разве так расходуют деньги, когда должны два миллиона?

— Это ещё не значит, что долга не было, — осторожно возразил он. — Видите нотариальную отметку? Нужно проверить бумагу и выяснить, как её оформляли. Оспаривать будем, но времени потребуется немало.

Я опустила лист.

— Есть ещё что-нибудь?

Степан Григорьевич снял очки, потёр переносицу.

— Дубровский готов снять требование, если наследники продадут ему Максимову долю почти за бесценок. Вашему сыну принадлежало пятьдесят процентов компании. Предварительная оценка этой половины — не меньше семи с половиной миллионов.

Теперь я понимала, зачем нас пугали домом. Ему нужна половина компании, а страх потерять жильё должен заставить нас принять любые условия. Пока мы хоронили Максима, перебирали его детские снимки и подыскивали ответ Лиде, почему мама больше не звонит, кто-то готовился забрать заработанное сыном за годы.

— Если откажемся, что тогда?

— Тогда он продолжит добиваться взыскания в суде. Рискуем домом, возможно, и другим имуществом из наследства. Поэтому молчать в ответ нельзя.

Я вышла от Степана Григорьевича разбитой. За это утро будто прибавилось ещё лет двадцать.

Дома я остановилась в дверях комнаты: Кирилл читал младшим сказку. Устроился прямо на полу, посадил Лиду на колени и, добравшись до слов волка, старательно заговорил низко, с хрипотцой. Павел хохотал, поправлял его и просил сказать ещё раз. Анна слушала с дивана.

Она улыбалась. Прикрывала рот ладонью, но улыбку было видно — ту самую, которой моя серьёзная девочка после похорон словно разучилась улыбаться. Я сняла пальто, стараясь не шуметь, и несколько секунд смотрела на детей. Теснота никуда не делась, мебель оставалась прежней, коробки с моими тканями по-прежнему стояли под столом. Зато по детским лицам я видела: им стало легче. И мне впервые за долгое время захотелось выдохнуть.

Дождавшись, когда младшие заснут, я позвала Кирилла на кухню. Он был старшим из четверых; скрывать от него, что говорят об отце, я не хотела. Пересказала разговор со Степаном Григорьевичем и достала копию долговой бумаги. Кирилл взял её, начал читать. Лицо побелело, а следом по щекам пошли красные пятна.

— Бабушка, это не папина подпись. Он такого не подписывал.

Среди всех тревог я всё-таки услышала это первое «бабушка».

— Откуда ты знаешь наверняка?

— Я был с ним, когда ему сообщили, что у него деньги воруют, — ответил Кирилл, подняв глаза.

— Кто? — Я подвинулась ближе к столу.

— Тимофей, его партнёр. — Кирилл опустил лист перед собой. — Примерно за пять недель до аварии папа ко мне приехал, мы пошли обедать. Тут звонит бухгалтер, кажется, Зоя Романовна. Он немного послушал, потом вышел. Минут двадцать ходил с телефоном у стоянки. Вернулся, пытался говорить как обычно, только я всё равно заметил: что-то не так.

— Он объяснил тебе, что случилось?

— Я сам спросил. Сначала он отмахнулся, а потом сказал: «Из компании деньги уводят, сынок. Суммы большие. Есть люди, которым нужно моё молчание. Но я соберу всё, до последней бумаги, и тогда будем разбираться по закону».

Я боялась упустить хоть одно слово.

— А ещё? Больше он ничего не говорил?

Кирилл подумал и кивнул.

— На прощание обнял меня. Тогда я не понял, к чему это, а сейчас вспомнил. Сказал: «Если со мной что-нибудь произойдёт, а с вас станут требовать деньги, которых я не занимал, запомни: всё важное лежит там, где я солдатиков прятал».

— Солдатиков?

— Да. Я даже решил, что он шутит. Я же в его доме тогда почти не бывал. Как мне знать, куда он свои игрушки убирал?

Мне это место было знакомо. Вспомнился прежний дом, маленький Максим и его двоюродный брат, вечно бравший чужие игрушки без разрешения. Сын злился и прятал пластмассовых солдатиков. Однажды, заставив меня пообещать, что никому не скажу, показал: внизу у старого шкафа отходит задняя доска. В щель за ней он складывал то, чем особенно дорожил.

Я отодвинула стул.

— Кирилл, собирайся.

Он взглянул на часы.

— Прямо сейчас, бабушка? Уже десять вечера.