Марьяна сделала шаг ближе. Бойцы Гнатюка уже не смотрели на нее с враждебностью. Многие начали понимать, что их использовали, бросили в незаконную операцию и поставили между правдой и чужой карьерой.
— Я дала Сидоренко услышать то, что он хотел передать тебе: единственная улика уходит через дренаж. Я сыграла мать, которая в отчаянии отправляет дочь спасать последнюю надежду. Ты проглотил наживку мгновенно. Отдал приказ блокировать связь, окружил подчиненное подразделение, объявил свидетелей мятежниками, вывел бронетехнику и подготовил расстрел сдавшихся людей под видом наказания за дезертирство.
Она говорила ровно, но каждое слово било тяжелее крика.
— Это не ошибка оценки. Не превышение полномочий в сложной обстановке. Это вооруженный мятеж, незаконное применение войск, препятствование операции центрального штаба и попытка убийства свидетелей. А с учетом того, что ты делал это ради сокрытия коррупционной схемы, — измена присяге и службе.
Слова упали между ними тяжело и окончательно. Даже командир разведывательного батальона, стоявший рядом с Гнатюком, медленно опустил глаза. Он только теперь осознал, что его подразделение вывели не спасать порядок, а затыкать чужую дыру. Приказ, который еще утром казался чрезвычайным, превратился в петлю.
Гнатюк медленно отступил на шаг. В глазах у него погасла прежняя ледяная уверенность. На ее месте появилось пустое, растерянное понимание человека, который внезапно увидел капкан уже сомкнувшимся на собственной ноге.
— Ты не могла все просчитать, — прошептал он.
— Могла, — ответила Марьяна. — Ты слишком хорошо подходишь под свой профиль. Амбициозен, осторожен, жесток, но самоуверен. Такие люди всегда считают остальных фигурами на доске. Проблема в том, что доска была не твоя.
Гнатюк смотрел на нее и, кажется, впервые видел не соперника по званию и не женщину, которую пытался заставить замолчать, а силу другого порядка. Он привык выигрывать в тени, раздавая чужие роли. Марьяна же позволила ему самому написать свой обвинительный акт — приказами, сообщениями, окружением, поднятой рукой над пленными.
Он вдруг коротко, нервно рассмеялся. Смех вышел пустым, почти безумным.
Марьяна отвернулась к командиру «Призрака».
— Арестовать генерал-майора Гнатюка, майора Сидоренко и всех офицеров, выполнявших преступный приказ. Разведчикам, сложившим оружие, обеспечить безопасность и отдельный опрос. Никто не имеет права на самосуд.
Черные бойцы двинулись одновременно. Люди Гнатюка один за другим опускали оружие на землю. Сопротивления не было: воля к нему исчезла раньше, чем прозвучал приказ. На запястьях Гнатюка защелкнулись наручники. Он смотрел не на бойцов, а на Марьяну, словно до последней секунды надеялся найти в ее лице эмоцию, за которую можно зацепиться: ненависть, ярость, торжество. Но там было только холодное завершение работы.
Сидоренко тоже увели. Когда его проводили мимо Олеси, он на мгновение поднял глаза. Она не сказала ничего. Ей не нужно было. Ее взгляд напомнил ему, что предателя иногда губит не сложная техника, а один внимательный свидетель.
Начальник склада, все еще дрожащий после тоннеля и засады, опустился прямо на траву. Двое бойцов военной полиции, сопровождавшие Олесю, переглянулись и впервые позволили себе выдохнуть. Никто не праздновал. Победа, добытая так близко от чужой смерти, не бывает легкой. Она приходит не с восторгом, а с усталостью и тихим пониманием, что худшее удалось отвести в последний миг.
Марьяна подошла к дочери. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга посреди берега, окруженного вооруженными людьми, шумом реки и запахом мокрой травы. Потом Марьяна обняла Олесю.
Не как командующий рядовую. Не как начальник подчиненную. Как мать, которая все это время держалась на тонкой грани и теперь наконец позволила себе почувствовать, что дочь жива.
— Ты справилась, — прошептала она.
— Я боялась, — честно ответила Олеся, уткнувшись ей в плечо.
— Я тоже.
Эти два слова были тише любых приказов, но для Олеси значили больше всех победных докладов. На другом берегу бойцы «Призрака» завершали разоружение. Над батальоном «Вепрь» еще висел дым тревоги, но самое страшное уже закончилось. Империя, построенная на страхе, дала первую необратимую трещину…
