Вход в дренажный тоннель скрывался под заброшенным складом, где пахло сыростью, старым железом и пылью. Начальник склада дрожащими руками отодвинул ржавую решетку, один из бойцов военной полиции подсветил темный провал фонарем. Внизу блестела мутная вода.
Олеся спустилась первой после проводника. Кейс холодил ладони. Она знала, что внутри пустышка, и все равно держала его так, будто в нем действительно билось сердце операции. Потому что роль должна была быть прожита до конца. Потому что где-то наверху мать оставалась под прицелом бронемашин и играла отчаяние перед предателем.
Ей было страшно не меньше, чем если бы кейс содержал настоящую улику. Ложь не отменяла пуль, которые могли прилететь настоящими. Ложь не отменяла того, что Гнатюк, если поверит в приманку, будет действовать без колебаний. Олеся шла вперед и впервые понимала, какой ценой матери дается ее легендарное спокойствие.
Тоннель оказался тесным и низким. Вода доходила до щиколоток, от стен тянуло гнилью, под ногами скользили камни. Начальник склада пыхтел, едва не падая, и постоянно оглядывался. Двое бойцов двигались бесшумно, оружие держали готовым, фонари включали только короткими вспышками.
Каждый звук там становился подозрительным. Капля, сорвавшаяся с потолка, казалась шагом. Шорох мелкого зверька в щели — движением засады. Начальник склада несколько раз хотел что-то сказать, но бойцы жестом заставляли его молчать. Олеся слышала собственное дыхание и старалась делать его ровным, как учили на занятиях. Теперь эти занятия впервые служили не отчету, а жизни.
В какой-то момент фонарь выхватил на стене старую отметку уровня воды и ржавые крюки, забытые ремонтниками. Олеся подумала, что такие ходы всегда существуют рядом с официальными коридорами: грязные, темные, никому не нужные, пока не становятся единственной дорогой к спасению. Эта мысль странно успокоила. Правда тоже часто выбирается наружу не через парадный вход.
— Долго еще? — тихо спросила Олеся.
— Недалеко, — прошипел проводник. — Там поворот, потом решетка. Дальше берег.
С каждым шагом звуки сверху становились глуше. Где-то далеко бухали одиночные выстрелы — скорее предупреждения, чем бой. Тоннель превращал их в глухие удары сердца.
Олеся думала об Остапе. О его записях, которые она не смогла спасти раньше. О том, как он извинялся перед ней за собственную слабость, хотя слабым был не он, а все те, кто молчал. Теперь она шла по темноте с кейсом-приманкой и понимала: если план матери сработает, Остап наконец получит голос.
Впереди появился серый свет.
— Выход, — выдохнул начальник склада с таким облегчением, будто уже спасся.
Решетка была старая, прихваченная ржавчиной. Боец достал гидравлические ножницы и быстро перекусил прутья. Второй выглянул наружу, осмотрел заросли у реки, прислушался.
— Чисто. Двигаемся быстро.
Они выбрались один за другим. После тоннеля дневной свет ударил в глаза почти болезненно. Воздух пах мокрой травой и речной тиной. Заросли скрывали выход хорошо; до основной дороги оставалось совсем немного.
На несколько секунд всем четверым показалось, что самый тяжелый участок позади. Тоннель остался за спиной, впереди был открытый берег, серое небо и тонкая полоска дороги, за которой начиналась свобода. Олеся крепче сжала ручку кейса и сделала вдох, готовясь к последнему рывку…
