Он не ответил. Только погасил сигарету о металлическую урну и пошёл к маме. Я смотрела ему вслед и не чувствовала победы. Победа, наверное, должна быть легче, чище, с выдохом. А у меня внутри лежала та же тяжёлая папка: договоры, записи, копии, подписи. Я вернула дом, но не могла вернуть тот момент, когда отдала маме ключи и поверила, что этого достаточно.
Дальше всё тянулось уже без красивых сцен. Левицкий подал заявление. Отца вызывали, мама ходила с ним и после каждого раза писала мне длинные сообщения. Я не читала их сразу. Иногда открывала вечером, видела первые слова: «Лесь, одумайся», — и закрывала.
Назар сначала грозился уехать на заработки, потом продал какие-то вещи, потом снова исчез из разговоров. Через знакомых я узнала, что часть долга всё же начали взыскивать с него. Какую именно часть — не знаю. Я перестала считать за них.
Дом я открыла в апреле, в понедельник. После зимы внутри пахло сыростью, старым деревом и закрытым воздухом. На кухне у окна отстали обои. В углу лежала мёртвая муха. В маленьком горшке на подоконнике засохла земля. Герань мама тогда то ли полила один раз, то ли не полила вообще. Это уже не имело значения. Я вынесла горшок к мусорному ведру, потом вернула обратно на подоконник. Не из жалости к цветку, а потому что не могла сразу выбросить всё, что напоминало о той неделе. В пустом доме даже засохшая земля казалась свидетелем: ей тоже пообещали уход, а потом забыли.
Вечером, разбирая файлы, которые я пересылала Данилу, я наткнулась на старое голосовое. Сначала даже не поняла, что это, и включила прямо в доме, сидя на табуретке у пустого стола.
Из телефона прозвучал мой голос — усталый, дорожный, с шумом вокзала на заднем плане:
— Мам, я доехала. Герань полей, ладно? В дом никого не води, ключи потом заберу. Всё, целую.
Всего несколько секунд. Обычное старое сообщение. Я тогда торопилась, искала платформу, думала о смете, которую нужно было сдавать утром. А оказалось, что в этих секундах было всё: доверие, просьба, последняя нормальная нитка между мной и мамой.
Я прослушала запись ещё раз. Потом не сразу удалила. Сначала положила телефон на стол и прошлась по комнатам. В спальне скрипнула половица. В зале на стене остался светлый прямоугольник от старой картины, которую родители, видимо, сняли, когда показывали дом Левицкому. Я не стала искать, куда она делась.
На столе лежали новые ключи — те самые, которые после замены замка стали моей границей. Старые ключи я достала из жестяной банки. Они больше не подходили ни к одной двери. Железо было холодным, бесполезным, уже не способным открыть ничего, кроме памяти о той неделе.
Я положила ключи в маленький пузырчатый конверт, дошла до почты у автостанции и отправила родителям заказным письмом. Без записки.
Женщина в окошке спросила:
— Опись нужна?
— Нет, — сказала я. — Там просто ключи.
Она наклеила бумажку, ударила штампом и протянула мне чек.
Я вышла на улицу. У автостанции пахло мокрым асфальтом и пирожками из киоска. Автобус на район стоял с открытой дверью, водитель пил чай из пластикового стакана.
Я вернулась в дом уже затемно. Новые ключи легли на стол тихо. Старые больше не звенели.
