Я спрятала выписку в папку так осторожно, будто она могла помяться от слишком резкого движения. Ещё утром мне казалось, что бумага — сухая формальность, а теперь именно она держала дверь между мной и чужой наглостью. В доме могли поменять замок, на веранде могли поставить мешки смеси, родители могли сколько угодно повторять про семью, но в реестре стояла моя фамилия. И эта сухая строка вдруг стала теплее любого обещания.
На выходе я остановилась у стенда с объявлениями и вдруг вспомнила, как отец когда-то заставлял меня переписывать заявление в школе: «Подпись должна быть уверенная, не размазня». Подпись на расписке была слишком уверенная. Не моя — и всё равно чем-то знакомая.
— Данило, мне надо к родителям.
— Зачем?
— Старые служебные бумаги отца. Любой лист с его подписью.
Он поморщился.
— Лесь, сейчас к ним одной нельзя.
— Я не одна. Ты со мной.
— Я знал, что ты это скажешь.
Дверь родительской квартиры открыла мама. На ней был домашний халат, но губы накрашены, значит, она ждала. Отец был дома.
— Зачем пришла? — спросила мама, не отступая от порога.
— Забрать старые вещи.
— Какие ещё вещи?
— В комнате коробка с тетрадями из института.
Это было правдой. Коробка действительно стояла в шкафу. Но мне нужна была полка ниже, где отец хранил старые служебные бумаги и справки с подписью.
— С ним? — мама посмотрела на Данила так, будто он пришёл воровать ложки.
— Добрый день, — сказал он. — Я в коридоре постою.
— Не надо нам тут посторонних.
— Тогда я тоже уйду, — сказала я. — И вернусь уже не за тетрадями.
Отец вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Пусти. Пусть забирает свой хлам.
Мама отступила. В квартире пахло котлетами, на столе стоял пузырёк успокоительных капель. Я прошла в комнату, где когда-то спала на раскладном диване. На стене всё ещё висел старый ковёр, подаренный кем-то давно и ненужный всем, кроме родителей.
— Быстрее, — сказал отец из дверей.
Я открыла шкаф. Коробка с тетрадями стояла наверху. Я сняла её, поставила на пол, потом как будто случайно задела нижнюю стопку папок.
— Осторожно! — рявкнул отец.
Я присела и увидела коричневую папку со служебными бумагами. Рядом лежала папка с надписью «Дача». Я взяла первую.
— Положи, — сказал отец.
— Я только посмотрю.
— Положи.
Данило шагнул ближе из коридора.
— Степан Иванович, спокойно.
— А ты вообще молчи, маклер.
— Степан! — всплеснула руками мама.
Я раскрыла папку на странице с отметками и подписями. Там стояла подпись отца — широкая, уверенная, с длинным хвостом у последней буквы. Лист с распиской я положила рядом, на край полки. Подписи не совпадали один в один, но рука была узнаваемая: размах, нажим, этот хвост.
— Это не доказательство, — очень спокойно сказал Данило. — Просто ориентир. Понадобится экспертиза.
— Какая ещё экспертиза? — отец шагнул к нам. — Вы совсем с ума сошли?
— Кто расписался за меня? — спросила я.
— Никто.
— Тогда почему похоже на твою руку?
— Потому что ты моя дочь, дура! — выкрикнул он. — У нас почерк похожий.
Мама прикрыла рот ладонью. Данило поднял брови.
— Интересное объяснение.
— Вон из квартиры! Оба!
Я сфотографировала страницу со старой подписью.
— Не трогайте её, — сказал отец.
Мама вдруг заплакала. Без всхлипов, просто стала вытирать лицо рукавом халата.
— Лесенька, ну что ты делаешь? Вернём мы деньги, потихоньку. Зачем всё это?
— Зачем вы ходили к Софии Андреевне?
Мама перестала вытирать лицо.
— Я попросила человека не вмешиваться.
— Вы её испугали.
— Я защищала семью.
— А меня?
Она посмотрела не на меня, а на отца. Ответа не было…
