Неделя тянулась для Марии Савельевны как наказание. Днём она занималась привычными делами: кормила кур, перебирала картошку, полола грядки, чинила старую рубаху. Но стоило рукам остановиться, как перед глазами снова вставало лицо Кравца — гладкое, надменное, с той самой усмешкой, которой он будто заранее предупреждал: не суйся. Ночами она просыпалась и прислушивалась к тишине, словно могла услышать сквозь километры, как там, за забором части, дышит её Назар.
Она несколько раз брала телефон, чтобы позвонить сыну, генерал-лейтенанту Олегу Даниленко. Его прямой номер был вбит у неё под первой цифрой. Но каждый раз палец останавливался. Мария Савельевна прожила жизнь так, что не привыкла прикрываться чужими звёздами. Да и не знала она ещё наверняка, что случилось. Одни подозрения — пусть даже тяжёлые — не были для неё поводом поднимать весь штаб. Сначала она должна была увидеть внука своими глазами.
Когда наконец наступил официальный день посещений, она поднялась ещё раньше, чем в прошлый раз. Тесто подошло до рассвета, на плите тихо шипело масло, на столе в ровный ряд вставали контейнеры. Она собирала гостинцы тщательно, почти торжественно: пирожки, котлеты, салат, несколько яблок, кусок домашнего рулета. Каждый свёрток она проверяла дважды, будто укладывала не еду, а защиту от беды.
На этот раз у КПП было шумно. К воротам подъезжали машины, семьи выходили с пакетами и сумками, кто-то уже обнимал солдат, кто-то ругался на опоздавших, дети путались под ногами взрослых. Бумажного объявления больше не было. Мария Савельевна смешалась с толпой и прошла внутрь вместе с другими родственниками. Часовые то ли не узнали её, то ли сделали вид, что не узнали.
Зал для встреч был переполнен. Разговоры, смех, звон ложек, шуршание пакетов, детские голоса — всё сливалось в живой, беспорядочный гул. Но Мария Савельевна не замечала этого оживления. Она медленно шла между столами, всматриваясь в лица солдат. Её сердце стучало так громко, что казалось, этот звук слышат окружающие.
И вдруг она увидела его.
В дальнем углу, почти отдельно от остальных, сидел Назар. Коротко стриженный затылок, сгорбленные плечи, руки, спрятанные под столом. Он был рядом, живой, но от этого Марии Савельевне почему-то стало ещё страшнее. Она шагнула к нему, и на губах у неё сама собой появилась улыбка облегчения.
— Назарчик, — позвала она тихо. — Это я.
Плечи внука резко дёрнулись. Он обернулся не сразу, словно боялся увидеть за спиной не бабушку, а того, от кого привык ждать удара. Когда он наконец поднял лицо, мир вокруг Марии Савельевны будто отступил. Шум зала исчез, люди стали размытыми пятнами. Она видела только его.
На левой скуле Назара расплывался большой синяк, уже пожелтевший по краям, но всё ещё тёмный в середине. Губа была разбита и опухла. Глаза — те самые светлые глаза, в которых в детстве всегда прыгали смешинки, — теперь смотрели тускло, испуганно, почти без надежды.
— Бабушка… — выдохнул он, и голос сорвался.
Он опустил голову, но слёзы всё равно потекли по лицу. Мария Савельевна подошла ближе. Рука её дрогнула только один раз, когда она коснулась его щеки рядом с синяком. Коснулась так осторожно, будто перед ней была треснувшая фарфоровая чашка, которую можно разбить одним неосторожным движением.
— Кто это сделал? — спросила она.
Назар затряс головой.
— Я упал.
— На что упал, мой мальчик? На чей кулак?
Он сжал край её кофты дрожащей рукой и вдруг заговорил быстро, захлёбываясь словами:
— Бабушка, дай денег. Пожалуйста. Очень надо. Только не спрашивай. Дай, сколько есть.
Мария Савельевна смотрела на него, не понимая. Назару почти некуда было тратить деньги: зарплата приходила на счёт, еду и форму выдавали, лишнего он никогда не просил. А сейчас он просил не как человек, которому захотелось купить что-то для себя. Он просил как загнанный, которому приказали принести выкуп.
— Деньги дам, — сказала она медленно. — Но сначала ты скажешь мне правду. Что у тебя с лицом? И кому нужны деньги?
— Я упал, — повторил он, уже почти шёпотом. — Просто упал. Бабушка, пожалуйста, не надо. Просто дай.
Он всё время косился в сторону входа, потом на соседние столы, потом снова в пол. В этом взгляде было столько ужаса, что Мария Савельевна больше не стала добиваться ответа. Она уже услышала всё, что он не мог произнести. Вымогательство. Запугивание. Побои. И молчание вокруг.
Тяжёлые шаги прозвучали ещё до того, как она увидела их источник. Ботинки стучали по полу медленно и уверенно. Назар мгновенно сжался, будто его ударили заранее. За соседними столами разговоры оборвались. Солдаты опустили глаза. Родители настороженно притихли.
К их столу подошёл Владислав Кравец. За его спиной маячили двое крепких подчинённых, широкоплечих, с пустыми лицами людей, которым давно объяснили, что думать не требуется. Кравец посмотрел на Марию Савельевну и довольно усмехнулся.
— А вот и знакомая гостья. Та самая бабка, что у КПП скандал поднимала. Всё-таки пролезла?
Он говорил ласково, почти певуче, но в этой ласковости чувствовался яд.
— Опять принесла своему любимчику деревенскую кормёжку? — Он пнул ногой сумку под столом. — Ну-ка посмотрим, чем нас сегодня травить собрались.
Его подручные засмеялись. Мария Савельевна молча раскрыла контейнер, в котором ещё держалось тепло утренней кухни. Запах пирожков на мгновение напомнил ей дом, чистую скатерть, чайник, солнечный квадрат на полу. И именно в этот момент Кравец протянул руку.
— Проверка содержимого. Мало ли что ты сюда притащила. От домашней еды ещё отравление начнётся.
Он не ждал ответа. Контейнер выскользнул из её рук после грубого удара и с грохотом упал на кафель. Крышка отлетела, пирожки, котлеты, салат — всё, что она готовила с такой заботой, рассыпалось по грязному полу.
В зале стало тихо. Так тихо, что Мария Савельевна услышала, как Назар подавил стон.
— Ой, — сказал Кравец, театрально приподняв брови. — Рука сорвалась. Но ничего, таким угощениям самое место там, где они лежат. Собирай, бабка. И ешь. Или внучку своему скорми.
Мария Савельевна не шевельнулась. Лицо её оставалось спокойным, почти безжизненным. Только под столом пальцы сжались так крепко, что ногти впились в ладони. Внутри у неё поднималось не рыдание, не растерянность, не обида. Поднимался холод. Тот самый, который приходит, когда человек уже перестал надеяться на чужую совесть и начал считать шаги до возмездия. Добрая бабушка, привёзшая пирожки, словно отступала куда-то в глубину. На её месте просыпалась женщина, всю жизнь охранявшая память мужа, честь сына и теперь — последнюю хрупкую надежду своего внука…
