Дарина повернулась к нему. В её взгляде не было вспышки — только холод, от которого люди начинают говорить лишнее.
— Десять лет назад ты прятал медную проволоку в мешке и дрожал, когда я входила в цех. Я жалела тебя. Думала, семья, дети, нужда. А ты пошёл к Левицкому и продал схему, которую сам же придумал.
Ковалюк вскочил, хлопнув ладонью по столу. Бокал подпрыгнул, коньяк расплескался.
— Да, продал! И посмотри, кто из нас сейчас стоит в грязной стёганой куртке, а кто сидит в этом кресле. Я хозяин. Ты опоздала, Дарина. Твой поезд ушёл десять лет назад.
— Хозяин не боится, — сказала она. — А ты боишься. Потому и кричишь.
Ковалюк хотел позвать охрану, но голос на секунду застрял в горле. Дарина наклонилась, подняла вещмешок, и металл внутри снова звякнул.
— Я не возьму деньги. Они воняют. Я пришла посмотреть вам в глаза, чтобы вы оба знали: я здесь. С сегодняшнего дня я начинаю уборку.
Левицкий усмехнулся.
— В одиночку против всех?
— Против людей, которые ломаются. А вы ломаетесь, Остап. Просто ещё не слышите треска.
Она развернулась и пошла к двери. Двое охранников в коридоре уже стояли наготове, но Ковалюк не дал команды. Он смотрел ей в спину и впервые понимал: это не бывшая арестантка пришла просить. Это вернулась долговая расписка, которую он считал сожжённой.
На улице охранник у ворот сплюнул ей под ноги. Дарина прошла мимо. Сумерки опускались на город, фонари зажигались грязно-жёлтыми пятнами. Она знала, что за ней уже следят, что Ковалюк поднимет всех, кого кормит. Но она знала и другое: в каждом городе, даже самом прогнившем, есть места, где хранятся забытые бумаги, чужие страхи и старые ошибки.
К ноябрю холод стал влажным и злым. Дарина снова пришла к своему дому, уже не надеясь увидеть там ничего родного. У подъезда стояла тонированная машина, из окна хрипела музыка. На четвёртом этаже у её двери топтались двое в кожаных куртках. Один сплюнул на коврик, когда она поднялась.
— Ты куда? — спросил он.
— Домой.
Парни переглянулись. Тот, что стоял ближе к двери, показал на новый замок.
— Здесь склад. Хозяйка, говорят, давно списана.
— Ковалюк бывает здесь?
— Роман Павлович занятой человек. Тебе к нему не попасть.
Дарина не стала спорить. Ей нужно было не сцепиться с очередной охраной, а получить подтверждение тому, что уже жгло изнутри. Она спустилась и пошла в управляющую контору. Там было холодно, прокурено, на подоконнике лежали пожелтевшие квитанции, а толстая женщина в синем халате раскладывала пасьянс.
— Жильцы квартиры двенадцать, — сказала Дарина. — Где они?
Женщина нехотя открыла ведомость, повела пальцем по строкам.
— Выписаны. В связи со смертью. Мать и дочь.
Дарина положила на стол справку об освобождении. Женщина сначала посмотрела на бумагу, потом на лицо перед собой. Карты выпали у неё из рук.
— Мне сказали, что никого не осталось, — прошептала она.
— Кто?
— Из отделения приходил Шевчук. И Ковалюк с администрацией. Бумаги были правильные…
