Дарина отпустила его. Кулак рухнул на бок, втягивая воздух. Рыжий отступил к стене, Щербатый стонал у перевёрнутого стола, Гнатюк сидел с рукой на колене и старался не смотреть ей в глаза. Официантка, всё ещё дрожа, прижимала ладони к груди.
Дарина подняла вещмешок, закинула его на плечо и пошла к выходу. Никто не остановил её. На крыльце она достала смятую папиросу, прикурила от старой спички и посмотрела на улицу, где ветер гнал по асфальту мокрую бумагу. Город был тем же и уже не тем: знакомые дома, знакомая серая пыль, но за каждым окном — чужая осторожность, за каждым углом — новая жадность.
Она затянулась и пошла в сторону старого района. Каждый шаг отзывался в позвоночнике сухим стуком. Десять лет строгого режима научили её терпеть боль, но не научили забывать. Перед ней лежал город, который когда-то был домом, а теперь напоминал свалку, где люди прятали глаза и говорили шёпотом.
Дарина шла медленно не потому, что берегла силы. Ей нужно было заново измерить улицы, понять, где город изменился, а где только притворился другим. Окна смотрели на неё мутно, как глаза стариков, слишком много видевших и слишком мало рассказавших. В каждом дворе угадывался прежний контур: лавка, подъезд, облупленная стена, детская площадка. Но поверх памяти лежал слой чужой жадности, и этот слой был плотнее грязи.
Дом номер четырнадцать стоял в глубине квартала. Когда-то перед ним цвели липы, а по вечерам на скамейках спорили старушки и стучали костяшками домино мужики с завода. Теперь у подъезда чернели окурки, под стеной лежала выбитая рама, а на ступеньках сидели двое в ярких импортных свитерах поверх спортивных штанов. Они щёлкали семечки и плевали шелухой прямо под ноги прохожим.
Дарина прошла мимо. Один из них, плотный, с короткой шеей, поднял голову.
— Эй, тётка, ты к кому?
Она не ответила. Подъезд встретил её привычной сыростью, запахом кошачьей мочи и холодом подвала. Но к старой вони примешивалось новое: дешёвый табак, спирт, складская пыль. Стены были исписаны, почтовые ящики выломаны, лампочка на первом этаже горела вполнакала. Дарина поднялась на третий этаж и остановилась перед квартирой номер двенадцать.
Десять лет назад здесь была общая квартира на три семьи. Дверь скрипела, ручка болталась, из кухни по утрам пахло кашей и маминым чаем. Теперь вместо деревянной двери стояла тяжёлая металлическая плита с узким глазком, чужая, глухая, самодовольная. Дарина нажала на звонок.
За дверью зашаркали. Кто-то не спешил, будто хозяин квартиры имел право заставлять любого ждать.
— Кто там? — донеслось изнутри.
— Открывай, — сказала Дарина.
Голос прозвучал так, что шаги за дверью остановились. Замки лязгнули один за другим. Дверь приоткрылась на цепочку, в щель показалось пухлое лицо с красными глазами.
— Чего надо?
Дарина толкнула плечом. Цепочка вылетела из косяка, мужчина отшатнулся и спиной врезался в коробки, стоявшие в коридоре штабелями. Она вошла, поставила мешок у стены и огляделась.
Квартира стала складом. В коридоре громоздились ящики со спиртным, блоки сигарет, тюки с чужими вещами. На месте фотографий матери висели яркие вырезки из журналов, дешёвые календари и листки с телефонными номерами. Пол был липким. В воздухе стоял запах перегара и чужого пота.
Она не сразу узнала пространство, в котором когда-то умела ходить в темноте. Здесь должна была стоять узкая тумбочка с потрескавшейся вазой, здесь мать оставляла ключ под вышитой салфеткой, здесь по вечерам пахло супом, мылом и мокрой шерстью после дождя. Теперь каждый угол был забит товаром, и это казалось особенно мерзким: чужая прибыль поселилась не просто в комнате, а в самой памяти. Дарина почувствовала, что её дом не заняли — его разделали, как тушу.
— Ты кто такая? — заверещал мужчина, хватаясь за нож, лежавший на ящике.
— Положи железку, Ромка, — сказала Дарина.
Он застыл. Всмотрелся. Лицо обмякло, потом побелело. Человек перед ней словно в один миг сдулся, и за жиром, золотой цепью, шёлковой рубахой проступил тот самый Ромка Ковалюк: мелкий сосед по общей квартире, вечно суетливый, вечно занимавший до получки и прятавший глаза, когда его ловили на мелком воровстве.
— Дарина? — прошептал он. — Не может быть. Тебе же ещё сидеть и сидеть.
— Видишь, не досидела, — ответила она. — Где мои вещи?
Ковалюк попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой и мокрой.
— Даш, ну ты пойми, время другое. Бумаги оформили. Жильё пустовало, долю твою выкупили через администрацию. Всё законно. Что было твоё, в подвал спустили, а там трубу прорвало. Ну… пропало всё…
