Дарина прошла на кухню. Там стояла грязная сковорода, в раковине лежала посуда с засохшими остатками еды, на подоконнике чернели окурки. Она не сразу повернулась. Ей нужно было несколько секунд, чтобы не дать прошлому ударить слишком громко.
В восемьдесят первом она работала главным бухгалтером на мебельном комбинате. Вечером к ней пришли трое. Роман Ковалюк. Молодой следователь Остап Левицкий. И третий, в маске. Они требовали открыть сейф с зарплатой для всего цеха. Дарина отказалась. Потом был удар, боль, больничный потолок и чужие голоса, объяснявшие ей, что теперь она — главная подозреваемая. Ковалюк дал показания. Левицкий состряпал дело. Суд длился так быстро, будто приговор был написан заранее.
Воспоминание не приходило цельной картиной. Оно возвращалось обрывками: мокрый след на полу у кабинета, дрожащие пальцы Романа, когда он просил её не упрямиться, ровный голос Левицкого, которому заранее было известно, чем всё закончится. Её тогда больше всего поразила не боль, а поспешность. Бумаги появлялись быстрее вопросов, свидетели говорили заученными фразами, а люди, которые вчера здоровались у проходной, внезапно перестали узнавать её лицо. Так делают не с преступником. Так убирают помеху.
Теперь этот человек стоял в её кухне и рассуждал о законности.
— Ты выкупил мою долю? — спросила она. — На что, Ромка? На те деньги, что выгребли из сейфа?
Ковалюк сглотнул. Цепь на его шее качнулась.
— Даш, зачем старое ворошить? Все выживали. Я могу помочь. Дам крупную сумму, сразу, наличными. Уедешь в посёлок, купишь домишко, будешь жить тихо.
Дарина подошла вплотную и взяла его цепь в кулак. Золото впилось ему в шею. Ковалюк захрипел.
— Сколько стоит год в одиночке, где по стенам ползёт иней? — спросила она. — Сколько стоит письмо, которое не дошло до матери? Сколько стоит её смерть в чужой постели, потому что из родного дома её выгнали через месяц после моего приговора?
Он попытался отступить, но стена не пустила.
— Я пришла не за твоими подачками, — сказала Дарина. — Я пришла домой. А в моём доме мусор не держат.
Ковалюк рванулся, но она ударила его коротко, в солнечное сплетение. Он согнулся и упал на колени, хватая воздух ртом. В этот момент дверь распахнулась. В квартиру влетели те двое со ступенек.
— Роман Павлович, что тут?
Они увидели хозяина на коленях и женщину в стёганой куртке. В их глазах сначала мелькнуло недоумение, потом злость.
— Взять её! — прохрипел Ковалюк.
Один вытащил нож, второй надел кастет. Дарина смотрела на них почти с жалостью.
— Вы хотя бы понимаете, за кого встаёте? — спросила она. — Он сдаст вас при первом же шорохе, как сдал меня.
Парень с ножом бросился вперёд. Дарина ушла в сторону, перехватила руку и ударила локтем в челюсть. Он осел у стены. Второй замешкался на долю секунды — и этой доли хватило. Удар в колено сложил его пополам. Квартира снова наполнилась чужим стоном и глухим страхом.
Дарина подняла выпавший нож, посмотрела на дешёвое лезвие и приставила его плоской стороной к щеке Ковалюка.
— Слушай внимательно. Я знаю, что ты теперь называешь себя хозяином района. Знаю, что Левицкий поднялся высоко. Знаю, что вы держите склады, рынки, отделение и судейских писарей. Но для меня вы остались теми же крысами, которые таскали тушёнку и боялись света.
— Что тебе надо? — выдохнул он.
— Чтобы вы начали терять. Всё, что сложили на моей крови. Завтра я вернусь. Здесь должно быть чисто. И подготовь мне встречу с Левицким. Попробуешь спрятаться — я начну резать твои узлы один за другим. Начну со складов.
Она произнесла это не как угрозу, а как деловое распоряжение, будто снова стояла в бухгалтерии перед ведомостью и отмечала просроченный долг. Роман понял именно это: перед ним не вспышка обиды, которую можно переждать, не истерика, которую можно задавить людьми, а расчёт, выдержанный годами. Он привык покупать чужие решения быстро, на месте, крупной суммой или страхом. Дарина же пришла с долгом, который не имел цены, и потому торговаться с ней было невозможно.
У двери она заметила рамку, валявшуюся среди мусора. На фотографии была мать. Дарина подняла снимок, осторожно стёрла пыль рукавом и прижала к груди. На лестничной клетке соседи молчали за дверями. Она вышла на улицу и поняла: Ковалюк уже тянется к телефону, уже зовёт покровителей, уже велит искать её. Так и нужно. Зверь лучше виден, когда бросается бежать…
