Ковалюк побелел так резко, будто огонь вспыхнул не в корпусе, а у него под кожей. Он то смотрел на окна, где уже метались тени, то на Дарину, и в его глазах впервые за много лет проступил не расчёт, не злость, а настоящий животный ужас. Там, за стенами, горели не только бумаги. Там трещала его уверенность, та самая, которой он прикрывался, как дорогим плащом.
Он мог пережить потерянный товар, выбитое стекло, даже сломанную руку. Всё это покупалось, чинилось, заменялось новыми людьми и новыми суммами. Но сейф был другим. В сейфе лежало то, что делало его нужным и опасным для тех, кто стоял выше. Без записей он превращался в обычного уличного хищника, которого можно отстрелить и забыть. Дарина видела, как эта мысль дошла до него, и потому не торопилась.
— Ты не понимаешь, что забрала, — сказал он, понижая голос. — Эта тетрадь не игрушка. Там такие фамилии, что тебя за одну страницу живьём закопают.
— Меня уже хоронили, — ответила Дарина. — Без гроба, без имени, без последнего слова. Не получилось.
Он выхватил из кармана пистолет. Движение было быстрым, отработанным, но в нём была паника. Дарина видела эту панику раньше — в глазах тех, кто привык угрожать, но внезапно понял, что перед ним не жертва. Она ударила железной трубой по его запястью. Оружие выскользнуло из пальцев и упало в грязь. Ковалюк взвыл, согнувшись, будто его сложили пополам.
— Это аванс, Роман, — сказала Дарина, глядя, как он прижимает к груди сломанную руку. — Дальше ты будешь платить за всё. За маму. За квартиру. За суд. За каждый день, который я считала по трещинам на стене.
— Я тебя уничтожу, — прохрипел он. — Всех подниму. Ты не выйдешь из города.
— Ты сам меня выпустил, когда решил, что я сломалась.
Она подобрала пистолет, вынула магазин, швырнула оружие в лужу и пошла прочь. Позади Ковалюк ругался, звал охрану, обещал то, чего уже не мог контролировать. Пожар в административном корпусе разрастался, и на его фоне фигуры людей казались жалкими насекомыми, мечущимися по раскалённому стеклу. Дарина не оборачивалась. Она знала: сейчас он начнёт не думать, а дёргаться. А дёргающийся зверь всегда выдаёт свои норы.
К ночи Ковалюк сидел в кабинете бывшего детского учреждения, где теперь стояли кожаные кресла и дорогой телефон. На столе валялась пустая бутылка, пепельница была набита окурками до краёв. Перед ним, на диване, съёжился Назар — крепкий парень с разбитой губой и опухшим глазом. Он старался не встречаться с хозяином взглядом.
— Повтори, — тихо сказал Ковалюк. — Как она прошла через охрану, открыла сейф, вынесла тетрадь и подожгла корпус? Ты же у нас не мальчик из подворотни. Ты же умеешь держать удар.
— Рома, она будто из стены вышла, — выдавил Назар. — Я только сейф увидел открытый, а она уже на мне. И код знала. Понимаешь? Код. Его знали ты, я и Левицкий.
Ковалюк медленно поднялся. Имя Левицкого повисло в воздухе тяжелее дыма. Он ударил кулаком по подоконнику и зашипел от боли в сломанной руке, но злость была сильнее.
— Ты хочешь сказать, что Остап меня сдал?
— Я ничего не хочу сказать, — поспешно ответил Назар. — Я говорю, как было. Она подошла и открыла. Как будто всю жизнь к этому готовилась.
Дверь распахнулась без стука. В кабинет вошёл Глеб Городецкий, человек из надзорного ведомства, с лицом, которое всегда казалось вымытым ледяной водой. Сейчас ледяной уверенности не было. Галстук сбился набок, пальто было накинуто как попало.
— Ты хоть понимаешь, во что нас втянул? — спросил он. — Сегодня утром в вышестоящую проверочную службу ушла копия страницы из твоей тетради. Та самая, где стоит сумма за старое дело. Моё имя рядом. Твоя подпись рядом. Всё рядом.
Ковалюк медленно повернулся к нему.
— Значит, Дарина вернулась не просто бить окна. Она нашла записи.
— Мне плевать, как ты это называешь! — Городецкий сорвался на крик. — Ты должен был проследить, чтобы она не вышла оттуда живой. А теперь она здесь и держит нас за горло.
Ковалюк впервые за вечер улыбнулся, но улыбка вышла кривой.
— Успокойся. Она одна. Без жилья, без документов, без людей. Просто женщина в стёганой куртке.
— Эта женщина сожгла твой склад и унесла твою страховку.
Слова попали точно. Ковалюк отвернулся к окну. Внизу, у ворот, сновали его люди. Ещё вчера они смотрели на него с почтением. Сегодня в их движениях появилась настороженность. Они уже знали. Город уже шептал. Одна женщина вошла туда, куда не мог войти никто, и вышла с тем, что было дороже денег.
— Назар, — сказал Ковалюк, не поворачиваясь. — Поднимай всех. Старые цеха, гаражи, вокзал, ночлежки, подвалы. Кто приведёт её живой — получит всё, о чём мечтал. Кто принесёт тетрадь — сядет рядом со мной.
Назар вскочил и почти выбежал. В комнате остались двое мужчин, которых связывали страх и грязь.
— Она пойдёт туда, где помнит себя живой, — сказал Городецкий уже тише. — В мастерскую отца. В старое депо. К тем, кто ещё может её жалеть.
— Тогда поставь людей и там. И у всех, кто с ней когда-то пил чай.
Городецкий кивнул, но в его глазах Ковалюк прочёл неприятную вещь: тот уже считал, кого дешевле сдать, чтобы спасти себя…
