Дарина в это время сидела в подвале заброшенного кинотеатра. Наверху, в зале, давно не показывали фильмов: экран провис, кресла выдрали, бархат на стенах почернел от сырости. Внизу пахло плесенью, старой бумагой и керосином. Лампа давала узкий жёлтый круг света, и в этом круге лежали страницы синей тетради.
Она читала медленно. Не потому, что плохо понимала записи, а потому, что каждое имя требовало памяти. Каждая сумма была чьей-то сломанной жизнью. Вот подпись за закрытое дело. Вот доля за склад. Вот фамилии людей, которые в судах говорили о законе, а вечером получали конверты через чёрный вход. Дарина не удивлялась. Удивление осталось там, за колючей проволокой. Здесь оставалась только работа.
В вещмешке, среди железок и сухарей, она нашла кассету. Та лежала в сейфе вместе с тетрадью. Ковалюк берег её как нож за голенищем — не для нападения, а для того, чтобы резать своих, если придётся. Дарина вставила кассету в старый магнитофон и нажала кнопку.
Плёнка зашуршала. Потом заговорил голос Романа. Молодой, более резкий, без нынешней хрипотцы, но уже с той же липкой самоуверенностью.
— Пусть Левицкий не давит, — говорил он кому-то. — Если ему мало его доли, я покажу ему накладные. Все. До одной. Пусть вспомнит, как подписывал.
Дарина выключила запись и долго смотрела на кассету. Всё оказалось проще и грязнее, чем она думала. Они не доверяли друг другу. Они только делали вид, что стоят одной стеной. На самом деле каждый держал другого за горло, и стоило чуть сильнее нажать — вся их дружба осыпалась бы как штукатурка в сыром подъезде.
Снаружи прошла машина. Свет фар скользнул по маленькому подвальному окну и исчез. Дарина прислушалась. Город гудел иначе. Он проснулся от пожара, от слухов, от приказов Ковалюка. Теперь её искали не только бандиты. Её искали те, кто утром носил форму, днём ставил печати, а ночью пил за одним столом с ворами.
Она сняла серую стёганую куртку, выжала из подола влагу и положила рядом. Потом достала из мешка чёрную куртку, снятую с одного из ковалюковских людей. Кепка закрыла короткие волосы, лицо в темноте стало другим — жестче, незаметнее. Теперь в толпе она была не женщиной, за которой охотятся, а одной из многих теней, проходящих мимо ларьков, подъездов и пьяных компаний.
Следующий удар должен был быть не по складу. Склад можно восстановить. Деньги можно вернуть. Ковалюк дорожил другим — видимостью власти. Он должен был почувствовать страх там, где привык чувствовать себя хозяином.
Она не хотела разбрасываться силой. Каждый шаг должен был работать сразу в нескольких местах: бить по деньгам, по самолюбию, по доверию между сообщниками. Дарина перебирала варианты так, как раньше сверяла цифры в отчёте, и отметала всё лишнее. Удар ради шума только укрепил бы Романа в ярости. Ей нужна была не ярость. Ей нужна была ошибка, совершённая им при свидетелях, в кругу тех, кто ещё вчера считал его непоколебимым.
В подвале центральной гостиницы работало подпольное казино. Там собирались местные чиновники, начальники, люди с охраной и женщины в блестящих платьях. Там Ковалюк не просто играл. Там он показывал, кому принадлежит город. Если заставить его испугаться при всех, трещина пойдёт не по стене, а по его имени.
Дарина вышла из кинотеатра через заднюю дверь. Дождь моросил мелко, почти невидимо, но через пять минут одежда стала тяжёлой. Она шла дворами, обходя фонари. У гостиницы перед входом стояли два охранника, но ей туда и не нужно было. С тыльной стороны находилась кухня, а к кухне в девять вечера всегда подъезжала машина с продуктами. Люди меняют вывески и хозяев, но привычки у них остаются прежними.
Водитель, как обычно, ушёл курить к диспетчерской. Дарина скользнула в кузов, среди ящиков с капустой и мясом нашла технический люк и через несколько минут оказалась в коридоре для персонала. За стеной шумело казино: звенели фишки, смеялись пьяные голоса, пахло дорогим табаком, потом и азартом. Вся эта роскошь была такой же дешёвой, как позолота на цепи Ковалюка.
Она выглянула из-за портьеры. Роман сидел за центральным столом, рядом с ним — начальник местного отделения, несколько деловых людей, две женщины с усталыми лицами. Ковалюк смеялся слишком громко. Так смеются те, кто хочет, чтобы все забыли о его страхе.
Дарина достала конверт. Внутри лежала копия страницы из тетради и короткая записка: «Твой дом уже дымит. Оглянись». Подписей не было, только намёк, достаточно тонкий, чтобы Ковалюк заподозрил не её одну, а кого-то из своих.
Проходившая мимо официантка остановилась, когда Дарина положила ей в ладонь крупную купюру.
— Передай мужчине в сером костюме, — тихо сказала она. — Скажи, что срочно. От Глеба.
Девушка кивнула. Дарина отступила в тень и увидела, как конверт оказался у Ковалюка. Он открыл его небрежно, как открывают счета, которые собираются переложить на других. Потом прочитал. Лицо его стало неподвижным. Слишком неподвижным…
