К административному зданию она подошла с тыла. На крыльце курили двое охранников, у входа стояла тонированная машина. Дарина поднялась по старой пожарной лестнице. Металл ледянил ладони, ступени дрожали, но держались. Через открытое окно туалета она попала на второй этаж.
В коридоре пахло пылью, бумажной плесенью и чужими сигаретами. Кабинет главного бухгалтера был заперт. Дарина достала тонкую металлическую пластину, поддела язычок замка. Щелчок прозвучал мягко. Внутри стоял старый сейф, тот самый, с кодом, который отец когда-то устанавливал сам. Она положила пальцы на диск. Цифры всплыли из памяти без усилия.
Дверца поддалась. На полках лежали пачки наличных, папки, расписанные накладные. Но Дарина искала не деньги. На нижней полке лежала синяя тетрадь в дерматиновом переплёте. Она открыла её и быстро пролистала. Имена, даты, суммы, доли. Ковалюк записывал всё: поставки, взятки, фамилии чиновников, подписи людей, которые считали себя недосягаемыми. В конце была запись десятилетней давности. Рядом с её фамилией стояла цена, за которую её свободу продали в кабинете ресторана.
Она смотрела на строки и чувствовала странное, почти холодное облегчение. Наконец боль получила форму. Не расплывчатую, не ту, что можно объявить обидой, болезненным воспоминанием или женской истерикой, а точную: число, дата, фамилия, сумма, пометка на полях. Её жизнь лежала перед ней не как трагедия, а как бухгалтерская операция, проведённая грязной рукой. Дарина когда-то сама учила молодых работников, что цифры не лгут, если их не заставляют. Теперь цифры говорили за неё.
— Вот как, — прошептала она. — Даже меня занесли в расходную строку.
Шаги в коридоре заставили её погасить фонарик. Кто-то шёл, насвистывая популярный мотив, слишком беззаботный для полуразрушенного здания. Дарина спряталась за шкафом с архивными папками. Дверь открылась, в кабинет вошёл охранник с крыльца. Он потянулся к пепельнице, но увидел приоткрытый сейф и замер.
— Что за…
Он не успел закончить. Дарина вышла из тени рывком. Удар в челюсть бросил его на стул, второй рукой она перехватила его запястье, не давая достать оружие. Колено прижало его горло к полу. Охранник захрипел.
— Тихо, — сказала она. — Где Ковалюк?
Он попытался вырваться. Дарина чуть усилила давление.
— Я спрашиваю один раз.
— Внизу, у старого овощехранилища, — выдавил он. — Товар принимают.
Она связала ему руки его же ремнём, заткнула рот кепкой и вышла. Перед уходом заглянула в кладовку, нашла канистру керосина. Она не собиралась сжигать людей; ей нужно было сжечь уверенность Ковалюка в том, что его мир крепок. Дарина разлила жидкость по старой ковровой дорожке, черкнула спичкой. Пламя побежало быстро, жадно, как будто здание само ждало этого огня.
К овощехранилищу она спустилась по пожарной лестнице. Длинное приземистое строение стояло на краю территории, вокруг валялись гнилые ящики. У ворот старый грузовик выгружал коробки с бутылками. Ковалюк стоял рядом в кожаном плаще и меховой шапке, курил дорогую сигарету и орал на водителя. Он выглядел так, как хотят выглядеть люди, которым ещё вчера не верили даже соседи: широко расставленные ноги, важная усталость на лице, золотой блеск у горла.
Дарина дождалась, когда рабочие отойдут за новой партией. Вышла из тени.
— Роман.
Он вздрогнул и повернулся. Рука сама потянулась к карману, но замерла, когда он узнал её.
— Ты как сюда попала?
— Через дверь, которую ты забыл закрыть.
— Даш, давай без дурости, — заговорил он быстро. — Хочешь жильё? Получишь. Машину? Деньги? Я всё решу. Только отдай то, что взяла.
— Десять лет моей жизни не покупаются квартирой. Мамины письма не покупаются машиной. Твой страх тоже не покупается, Роман. Он теперь бесплатный.
Из административного корпуса донеслись крики. Окна на втором этаже засветились рыжим. Ковалюк оглянулся, и лицо его перекосилось.
— Ты что сделала?
— Оставила тебе память. А синяя тетрадь теперь у меня…
