Грач снова заставил себя подняться. Полностью опереться на повреждённую лапу он не мог, но всё равно выпрямился так высоко, что его тень легла на сосну над моей головой. В темноте влажно блеснули раскрытые клыки. Рождённый в груди звук прокатился по поляне и деревьям. Он был настолько глубоким, что казался голосом самой земли.
Несколько долгих секунд никто не двигался. Тишину нарушало лишь тяжёлое медвежье дыхание. Затем старый вожак издал короткий резкий звук. Один волк попятился. Другой развернулся боком, всё ещё не желая уходить, но уже подчиняясь. Раненый молодой зверь успел скрыться в кустах.
Стая исчезла так же буднично и бесшумно, как появилась. Серое тело становилось тенью, тень растворялась в промежутке между стволами. Последним уходил светломордый вожак. Он наблюдал за Грачом через плечо, пока деревья не закрыли и его.
Я не позволял себе расслабиться. Медведь тоже продолжал стоять передо мной. Его уши постоянно двигались, улавливая звуки, которые мне были недоступны. Где-то далеко хрустнула ветка под весом уходившего зверя. Прошла минута, возможно, две. Боль и страх давно лишили время привычного смысла.
Только убедившись, что стая действительно ушла, Грач повернулся ко мне. Взгляд был сосредоточенным и почти недовольным, будто оставшиеся петли оскорбляли его одним своим существованием. Он, прихрамывая, приблизился и наклонил голову. Кровь пропитала шерсть над лапой и тёмными каплями исчезала в хвое.
— Ты ранен, — сказал я, хотя это было совершенно очевидно.
Грач не обратил внимания и снова вцепился зубами в верёвку.
Теперь я помогал ему не одной паникой. Заставил правую руку сжаться вокруг повреждённой пряди возле рёбер и оттянул её от тела. Медведь рванул в другую сторону. Давление стало таким сильным, что мне показалось: сейчас треснет ребро. Внешнее плетение разошлось. Затем лопнула одна внутренняя нить, следом вторая, и вся петля с сухим треском разорвалась.
Грудь впервые наполнилась воздухом. Я согнулся настолько, насколько позволяли остальные витки, и закашлялся до слёз. Грач отпрянул от неожиданного звука, потом коротко ткнулся носом в моё плечо и опустился ниже.
На бёдрах верёвка была обмотана вдвое. Медведь не мог захватить её зубами, не рискуя задеть кожу. Несколько минут он искал подходящее место с осторожностью, почти невозможной для существа, способного одним движением сломать мне позвоночник. Кончиками когтей Грач приподнял канат над курткой. Когда образовался узкий просвет, он просунул туда зубы и потянул. Один коготь рассёк ткань рубашки, но остановился, не задев тела.
Я не двигался, пока от напряжения не начали дрожать мышцы.
— Осторожнее, — прошептал я, уже не понимая, кого именно успокаиваю.
Узел сдвинулся. Левая рука освободилась настолько резко, что кисть пронеслась возле медвежьей морды. Грач отпрянул и сердито фыркнул, но сразу наклонился к последним петлям на бёдрах и щиколотках. Мои пальцы распухли и почти не слушались, однако я тянул канат сверху, пока он грыз его снизу. От росы и крови волокна стали скользкими, но когти уже достаточно сильно их повредили.
Несколько вдохов нас удерживала единственная нить. Потом она лопнула со звуком ветки, сломавшейся под тяжестью зимнего снега…
