Он вышел в коридор и открыл дверь раньше, чем Марьяна успела возразить. Голоса снаружи оборвались. Коваленко, готовые увидеть беглянку-невесту, растерялись перед незнакомым мужчиной.
— Марьяна просила передать, что не желает сейчас с вами разговаривать, — сказал Остап спокойно. — Прошу вас оставить её в покое.
— А вы кто такой? — Степан Миронович мгновенно перешёл на угрозу. — Какое право имеете вмешиваться в семейные дела?
— Право человека, который видит принуждение. Марьяна взрослая и может сама решать, с кем говорить, куда ехать и за кого выходить замуж.
— Не вам нас учить! — вспыхнула Вера Семёновна. — Мы её растили восемнадцать лет!
— И это достойно уважения, если вы растили её для жизни, а не для пожизненного долга.
Степан Миронович шагнул ближе.
— Марьяна! — крикнул он мимо Остапа. — Выходи немедленно. Хватит прятаться за чужим мужиком.
Марьяна сидела в комнате на краю кровати, сжав пальцы. Каждая клетка тела привыкла откликаться на этот голос. Выйти. Объясниться. Оправдаться. Погасить чужой гнев. Но она осталась на месте.
— Она сказала «нет», — произнёс Остап. — Этого достаточно.
— Что вы понимаете в семье? — почти выкрикнула Вера Семёновна. — Мы ей всё дали. Крышу, еду, образование. Она без нас никем бы не стала.
— Возможно, вы многое дали, — согласился Остап. — Но любовь не становится распиской. Воспитание — не покупка человека. Если ребёнка растят, его готовят к самостоятельности, а не к тому, чтобы однажды предъявить счёт.
Слова ударили по ним сильнее крика. Степан Миронович начал говорить о неблагодарности, о позоре, о том, что Марьяна бросает их в трудную минуту. Вера Семёновна плакала, закрыв лицо платком. Богдан, бледный и растерянный, попытался пройти вперёд.
— Дайте мне к ней. Я только поговорю.
Остап не двинулся.
— Она не хочет.
— Я её жених!
— Уже нет, если она так решила.
— Да что вы себе позволяете? — Степан Миронович схватил сына за плечо, будто собирался протолкнуть его силой. — Богдан, убери его.
— Силой вы ничего не исправите, — голос Остапа остался ровным. — Только окончательно подтвердите, что она правильно ушла.
— Она нас предала! — выкрикнул Степан Миронович. — Взяла всё, что мы дали, и сбежала.
— Может быть, стоит спросить себя, почему человек решился бежать накануне свадьбы? — ответил Остап. — Неужели только потому, что он плохой и неблагодарный? Или потому, что его слишком долго не слышали?
Коридор неожиданно затих. Даже соседи, выглядывавшие из-за дверей, перестали шептаться.
— Мы ошиблись? — глухо спросил Степан Миронович. — Мы? После всего?
— Ошибаются все, — сказал Остап. — Вопрос в том, что человек делает, когда это понимает. Продолжает давить или отступает.
Богдан вдруг заговорил тихо, срывающимся голосом:
— Скажите ей… Скажите, что я понял. Я правда думал всю ночь. Мы никогда не спрашивали, чего она хочет. Просто решили, что всё знаем. Я… я не знаю, как это исправить.
— Скажите сами, когда она будет готова вас слушать, — ответил Остап.
— Когда?
— Не знаю. Может быть, не скоро. Может быть, никогда. Это уже её право.
Коваленко ушли не сразу. Ещё были всхлипы, тяжёлое дыхание, несколько злых слов, тихие уговоры. Но в конце концов шаги стали удаляться. Дверь внизу хлопнула. Во дворе завёлся автомобиль и вскоре уехал.
Когда Остап вернулся в комнату, Марьяна плакала. Это были уже не те слёзы, что в больнице: не слёзы надлома, а слёзы человека, который впервые выдержал и не отступил.
— Спасибо, — сказала она. — Вы произнесли то, что я сама не смогла бы сказать так спокойно.
Остап сел рядом, оставив между ними уважительное расстояние.
— Вы и сами всё сказали раньше. Просто сегодня я стоял у двери.
Она посмотрела на него и впервые за много дней улыбнулась без усилия…
