— Марьяна, — сказал Остап серьёзно, — я хочу, чтобы вы правильно поняли моё предложение. Переезд вместе — это не попытка воспользоваться вашим состоянием. Я не хочу подменять одну зависимость другой. Мне правда нужны перемены. И я правда хотел бы быть рядом, если вам это не в тягость.
— А если ничего не получится? — спросила она. — Если мы окажемся просто людьми, которые встретились в трудный момент и потом пошли разными дорогами?
— Тогда мы останемся коллегами. Может быть, друзьями. Это тоже хороший исход.
Марьяна долго молчала. После Коваленко любые обещания казались опасными, любые планы — ловушкой. Но в словах Остапа не было нажима. Он не предлагал ей спасение ценой новой благодарности. Он оставлял ей право передумать, отступить, выбрать.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Попробуем. Но честно. Без давления, без заранее написанного будущего.
— Честно, — кивнул он. — Как равные люди.
До автобуса оставалось меньше двух часов. Сборы заняли немного времени: чемодан и так был готов, документы лежали в папке, цветы Марьяна решила взять с собой, хотя понимала, что в дороге они могут завянуть. Ей хотелось увезти из этой комнаты не только страх, но и что-то живое.
На автовокзале было шумно. Люди стояли с сумками, кто-то ел пирожки из бумажного пакета, кто-то спорил с водителем о багаже. Марьяна смотрела на всё это почти с удивлением: жизнь продолжалась без оглядки на её несостоявшуюся свадьбу. Мир не рухнул. Небо не потемнело. Никто не остановил часы.
Автобус тронулся ровно в два. Марьяна сидела у окна, Остап — рядом, не занимая больше пространства, чем нужно. Город медленно отступал: знакомые дома, остановки, крыши, деревья, витрины. Где-то в ресторане, вероятно, уже собирались гости, ещё не до конца понимая, что торжества не будет. Где-то Вера Семёновна пыталась объяснить родственникам, почему невеста исчезла. Где-то Степан Миронович злился на сорванный план. Где-то Богдан, возможно, впервые оставался один на один с вопросом, что чувствует человек, которого всю жизнь считали удобным.
— Не жалеете? — спросил Остап, заметив её взгляд.
Марьяна прислушалась к себе. Боль была. Страх был. Грусть по прошлому тоже никуда не делась. Но сожаления не было.
— Нет, — ответила она. — Жалею только, что так долго путала благодарность с любовью.
Остап не стал ничего добавлять. Иногда молчание оказывается самым бережным ответом.
Дорога тянулась несколько часов. За окном менялись окраины, поля, небольшие поселения, остановки с облупленными лавочками. Марьяна то дремала, то просыпалась от толчков, то смотрела на свои руки. На безымянном пальце больше не было кольца. Светлая полоска на коже ещё напоминала о нём, но она знала: и этот след исчезнет.
Новый город встретил их вечерним светом и прохладным ветром. У автовокзала их ожидал заведующий больницей — приветливый мужчина лет пятидесяти, который искренне радовался приезду сразу двух специалистов.
— Для нас это большая удача, — говорил он, помогая с чемоданом. — Реанимации нужна опытная медсестра, хирургическое отделение тоже давно просит усиление. Работы много, скрывать не буду. Но коллектив хороший. Жильё вам подобрали недалеко от больницы.
Квартиры оказались в новом доме: небольшие, скромные, но светлые. Марьяна вошла в свою и первым делом подошла к окну. За стеклом был незнакомый двор, чужие деревья, другие крыши. Здесь никто не знал её как воспитанницу Коваленко. Никто не ждал, что она расплатится за прошлое. Никто не называл её будущей женой Богдана.
Она могла быть просто Марьяной Левченко: медсестрой, женщиной, человеком, у которого есть право на собственные решения…
