Марьяна опустила взгляд на цветы в стакане. Они были простыми, не похожими на свадебные букеты из салона, и от этого казались настоящими.
— Почему вам не всё равно? — спросила она. — Вы почти ничего обо мне не знаете.
Остап помолчал, подбирая слова.
— Когда я лежал после ранения, мне казалось, что всё закончилось. Рука не слушалась, будущее рассыпалось, а вокруг все говорили правильные бодрые фразы, от которых становилось только хуже. Потом рядом оказалась медсестра. Обычная женщина. Она не делала ничего героического: меняла повязки, приносила чай, разговаривала со мной как с живым, а не как с поломанным инструментом. И однажды я понял, что мне снова хочется проснуться утром.
Он посмотрел на Марьяну прямо.
— Доброта — редкий дар. Её нельзя отдавать тем, кто превращает её в поводок. Я видел, как вы говорите с пациентами, как слушаете людей, как бережёте чужой страх. Мне больно думать, что кто-то хотел использовать это против вас.
Марьяна почувствовала тепло в груди — не яркое, не романтическое, а тихое, человеческое. Словно кто-то впервые назвал ценным то, за что её раньше учили быть удобной.
— Спасибо, — сказала она. — Сегодня мне особенно важно это слышать.
— Я не пришёл вас удерживать, — продолжил Остап. — Ваше решение уехать кажется мне правильным. Но я хотел сказать: в той больнице, куда вы переводитесь, тоже нужны врачи. Хорошие хирурги там точно лишними не будут.
Марьяна медленно подняла глаза.
— Вы хотите уехать?
— Хочу попробовать. Мне тоже нужны перемены. Новое место, новая работа, возможность не жить в коридорах прошлого.
— Но вы только устроились здесь.
— Работа важна. Но не вся жизнь. А людей, рядом с которыми хочется быть честнее, встречаешь редко.
Она не ответила сразу. После всего пережитого любые слова о близости могли испугать. Но Остап не произносил признаний, не обещал любви, не требовал решения. Он предлагал не цепь, а присутствие. Не «будь моей», а «можно я пойду рядом, пока ты не против».
— И что это будет? — спросила Марьяна. — Вы поедете за мной как… кто?
— Как коллега. Как человек, которому вы небезразличны. Если позволите — как друг. Остальное не нужно решать заранее.
В этот момент за дверью квартиры поднялся шум. Сначала глухой стук внизу, потом голоса в общем коридоре. Марьяна напряглась ещё до того, как разобрала слова. Эти интонации она знала слишком хорошо.
— Марьяна! — громко сказал Степан Миронович. — Открывай. Мы знаем, что ты здесь.
Следом раздался плач Веры Семёновны:
— Девочка моя, ну что ты творишь в такой день? Люди уже собираются!
— Марьяна! — голос Богдана сорвался. — Хватит. Поговорим нормально. Всё ещё можно исправить.
Остап посмотрел на неё вопросительно.
— Они?
— Они, — сказала Марьяна. — Значит, нашли.
Она подошла к окну. Во дворе стояла машина Степана Мироновича. Он нервно курил у подъезда, потом снова поднял голову к окнам. Вера Семёновна всхлипывала где-то внизу, Богдан стучал в дверь общего коридора.
— Что будете делать? — спросил Остап.
Марьяна прислушалась к собственному сердцу. Оно билось часто, но не так беспомощно, как раньше.
— Ничего. Я не открою. Пусть кричат, пока не устанут.
Но Коваленко не уставали. Стук стал громче, соседи начали выглядывать из комнат, в коридоре зашуршали шаги. Вера Семёновна плакала всё громче, повторяя, что они семья, что нельзя так позорить людей, что ресторан оплачен, что гости уже едут. Богдан уверял, что любит, что всё понял, что надо только выйти и поговорить.
Остап поднялся.
— Позвольте мне сказать им, что вы не хотите разговаривать.
— Не надо, — Марьяна покачала головой. — Это не ваша беда.
— Это беда человека, которым я дорожу, — ответил он. — Значит, я не могу делать вид, что она меня не касается…
