Степан Миронович покраснел.
— Принадлежишь? Да мы тебе жизнь дали! Ты была сиротой, без опоры, без будущего. А стала частью приличной семьи.
— Частью семьи или удобной девочкой, которая должна слушаться? — спросила Марьяна. — Когда вы последний раз интересовались моим мнением? Когда спрашивали, хочу ли я жить в вашем доме после свадьбы, хочу ли рожать детей сразу, хочу ли бросать больницу?
— А зачем спрашивать очевидное? — искренне возмутился он. — Мы старше. Опытнее. Мы знаем, как лучше.
— Нет, — тихо сказала она. — Вы знаете, как выгоднее вам.
— Как ты смеешь? — Вера Семёновна расплакалась. — Мы приняли тебя как родную!
— Родную дочь не заставляют выходить замуж против воли. Родную дочь не лишают единственного наследства. Родной дочери не угрожают, если она посмеет сказать «нет».
Богдан снова попытался приблизиться.
— Давай успокоимся. Поговорим нормально. Не надо рушить всё из-за одного разговора.
— Я и говорю нормально, — ответила Марьяна. — Впервые. Свадьбы не будет. Я уезжаю из города. Документы на перевод уже поданы.
— Ты не имеешь права! — рявкнул Степан Миронович. — Мы в тебя вложились. Ты обязана.
— Чем? Тем, что вы кормили меня? Так кормят и домашних животных. Но я человек. И у меня есть воля.
— Нет у тебя никакой воли, пока ты живёшь за наш счёт.
— Я больше не живу за ваш счёт.
Он подошёл вплотную. В его глазах появилась та самая ярость, которую Марьяна слышала вчера у окна, когда он говорил о «правильном тоне» и «границах».
— Ты сделаешь, как сказано, — произнёс он сквозь зубы. — Иначе…
— Иначе что? — она не отступила. — Ударите? Запрёте? Будете пугать разводом, которого ещё нет?
Его рука поднялась резко. В эту секунду Марьяна поняла окончательно: вчерашний разговор не был случайной злостью. Эти люди действительно считали силу допустимым способом вернуть её на место.
— Папа, не надо! — Богдан перехватил отцовскую руку.
— Отойди, — прорычал Степан Миронович. — Ей давно пора объяснить, кто здесь главный.
— Здесь главный вы, — сказала Марьяна, отступая к двери. — Это ваш дом. А я в нём больше не живу.
Она повернулась и пошла в прихожую. За спиной начались крики: Вера Семёновна звала её «доченькой», Степан Миронович требовал вернуться, Богдан повторял, что надо поговорить. Но Марьяна не остановилась.
В прихожей Богдан всё же догнал её и схватил за руку.
— Марьяна, не уходи. Подумай. Куда ты пойдёшь? Что будешь делать одна?
Она высвободилась.
— Жить.
— А я? А мы? А свадьба?
Марьяна посмотрела на него с внезапной жалостью. Он и правда был растерян, как человек, у которого из рук забрали вещь, давно считавшуюся его.
— Богдан, это были не наши планы. Это были планы твоих родителей. Ты просто согласился, как всегда.
— Но я люблю тебя.
— Нет. Ты любишь уверенность, что я никуда не денусь. Это не любовь.
Она открыла дверь. Вечерний воздух пах пылью, зеленью и свободой, к которой она ещё не привыкла. За спиной голоса продолжали звать, обвинять, уговаривать, но с каждым шагом к калитке они становились тише. Марьяна не обернулась. Мосты не просто горели — они уже рушились в темноту, и впервые ей не хотелось их спасать…
