Марина снова посмотрела на снимок младенца. Крошечные пальцы были сжаты, лицо почти скрывалось в складках одеяла. Олег держал ребёнка осторожно и смотрел в объектив с той растерянной гордостью, которую Марина позднее видела на фотографиях с новорождённой Дарьей. Только одну дочь он увёз домой, а другую оставил.
— Ты встречался с Машей после её рождения?
— В первые годы приходил тайком от матери. Приносил деньги и игрушки. Надя разрешала видеть ребёнка, хотя могла выгнать меня. Она была лучше меня — намного. Потом я познакомился с тобой.
Он поднялся и подошёл к окну. Дождь дробно бил по стеклу; собственное отражение казалось Олегу старым и размытым.
— Рядом с тобой я увидел возможность другой жизни. Уважаемая семья, красивый дом, жена, которой можно гордиться. Мать впервые не стала открыто возражать против моего выбора и решила, что сын наконец образумился.
— Что сказала Надежда?
— Она всё поняла раньше, чем я признался. Попросила уйти навсегда. Сказала, что не позволит дочери расти рядом с отцом, который стыдится её существования.
— И ты подчинился.
— Да. Мать купила маленькую однокомнатную квартиру и поселила там Надю с Машей, будто недвижимость могла закрыть эту историю. Я исчез из их жизни.
В Марине поднималось чувство, для которого не находилось одного названия. Там смешивались отвращение, жалость и гнев. Она знала Олега неверным мужем, но не представляла, что ещё до их встречи он успел стать отцом и отказаться от ребёнка.
— Маше сейчас двадцать шесть. Где она? Чем занимается? У неё, может быть, уже собственная семья, а ты даже не знаешь, жива ли она.
— Знаю, что жива.
Олег обернулся. По его щекам текли слёзы. Марина впервые видела, как он плачет не от боли и не от выпитого, а от стыда.
— Я следил за ними издалека. Надя умерла восемь лет назад от рака. Маше было восемнадцать, и она осталась одна. Тогда я хотел выйти на связь, предложить помощь, но не решился. Представлял, как она посмотрит на меня, и каждый раз отступал.
Он говорил медленно, с трудом выталкивая каждую фразу. Для Марины это признание открывало новую сторону его трусости: Олег не забыл ребёнка и потому не мог оправдаться неведением. Он знал о смерти Надежды, понимал, что девушка осталась без единственного близкого человека, и всё равно предпочёл наблюдать за её жизнью с безопасного расстояния. Сочувствие, не превращённое в поступок, оказалось удобной формой самообмана. Оно позволяло ему не считать себя окончательно бессердечным, ничего при этом не меняя.
— Возможно, она ждала тебя.
— Возможно. Я всю жизнь боялся, Марина. Когда-то испугался матери и бросил Надю. Потом боялся потерять твоё восхищение и лгал. К другим женщинам уходил, потому что рядом с ними не нужно было быть настоящим. Машу не разыскал из страха увидеть себя её глазами. Теперь мать умерла, ты уходишь, а первая дочь может вообще не знать, что я ещё жив.
Марина приехала за ответами, однако каждый новый ответ делал прошлое тяжелее. Она спросила, почему он не рассказал всё до свадьбы.
— Ты бы согласилась стать моей женой, зная о брошенном ребёнке?
Она попыталась представить себя в двадцать один — влюблённую, доверчивую, уверенную, что чувства исправляют людей. Нельзя было знать, какое решение приняла бы та девушка.
— Не знаю. Но право решать принадлежало мне. Ты отнял его, как потом отнимал время, доверие и возможность жить честно.
Олег не спорил.
— Прости. Понимаю, что слово ничего не исправит. Но однажды, если сможешь, прости меня.
Марина встала и подошла к окну. Они стояли рядом, разделённые невидимой дистанцией. Двадцать три года общей жизни не сделали их близкими.
— Сейчас я не способна простить тебя. Возможно, когда-нибудь смогу перестать вспоминать с болью, но вернуться уже не получится.
— Я понял.
— Разыщи Марию. Не тогда, когда наберёшься храбрости, а сейчас. Пока у тебя ещё есть шанс хотя бы постучать в её дверь.
Он кивнул. Марина забрала папку, спустилась в прихожую и надела влажное пальто. Перед выходом подняла голову. Олег стоял на верхней ступени и смотрел вслед.
— Прощай, — сказала она.
— Прощай, Марина.
Дверь закрылась, окончательно отделив её от прежнего дома…
