Я не перебивала.
— Отец говорил матери, что нужно ускоряться. Что кредиторы снова напоминают о себе, что дом скоро нечем оплачивать, что если я приведу нужную девушку, вопрос можно будет решить. Он говорил о деньгах. О том, что семья будущей жены или сама жена могла бы закрыть часть долгов через вложение в его новую компанию.
Чайник зашумел. Назар не встал.
— Ты знал это три недели? — спросила я.
— Да.
— И молчал.
Он не отвёл глаз.
— Молчал. Сначала потому, что не хотел верить. Потом потому, что не понимал, как сказать. Это мои родители, Оксана. Я слышал их слова и всё равно пытался найти объяснение, при котором они не звучат так страшно. А сегодня мать вернулась после обеда с тобой, и я понял: она проверяла тебя. И ты, по её мнению, не подходишь.
Он говорил без оправданий. И именно это было тяжело.
— Я не знаю, какие у тебя деньги, — продолжил Назар. — И мне правда никогда не было важно. Не потому, что я лучше других. Просто мне важна ты. Но я должен был сказать раньше. Не сказал — это моя вина.
— Почему сейчас?
— Потому что сегодня отец спросил, есть ли у твоей матери «что-то за душой». И я понял, что дальше они будут говорить уже с тобой или с ней. Я не хочу, чтобы ты столкнулась с этим одна.
На кухне стало очень тихо. Чайник щёлкнул и выключился. Я смотрела на Назара, на его руки, неподвижно лежавшие на столе, и пыталась отделить обиду от облегчения. Он молчал три недели. Но пришёл сам. Не тогда, когда его поймали, а когда понял, что следующий удар может прийтись по мне.
— Тогда мне тоже нужно сказать тебе правду, — произнесла я.
Он кивнул. Будто приготовился принять что угодно.
Я достала телефон, открыла сайт «Руты» и нашла страницу с командой. Там было моё фото, имя, должность и доля в компании. Положила телефон перед Назаром экраном вверх.
Он прочитал. Потом ещё раз. Потом поднял на меня глаза.
— Это ты?
— Я.
— «Рута»? Та самая, которая стоит почти в каждой аптеке?
— Не в каждой. Но во многих.
Он медленно откинулся на спинку стула и тихо рассмеялся. Не весело, не обрадованно — скорее от абсурдности всего, что происходило.
— Значит, ты притворялась обычным менеджером, а я притворялся, что не понимаю, что с моей семьёй происходит.
— Разница в причинах, — сказала я.
— Знаю.
Мы сидели друг напротив друга, и между нами впервые за долгое время не было нужды угадывать. Я рассказала о маме, о её прошлом, о «Контуре», о «Руте», о двух мужчинах, которые любили не меня, а то, что можно было получить рядом со мной. Назар рассказал о том, как после краха отца семья начала жить в декорации: дорогой дом в аренду, красивые фотографии, разговоры о проектах, за которыми почти ничего не стояло. Он говорил долго, с паузами, иногда останавливался, чтобы подобрать честное слово вместо удобного.
К концу вечера мы знали друг о друге больше, чем за все четыре месяца до этого.
Уходя, я задержалась в прихожей.
— Твои родители пока не знают, кто я.
— Понимаю.
— Как думаешь, если узнают, остановятся?
Назар ответил не сразу.
— Мать, возможно, испугается. Отец — нет. Он начнёт искать, как это использовать.
— Тогда пока не говорим.
— Ты хочешь проверить, насколько далеко они зайдут?
— Я хочу понять, с чем мы имеем дело. По-настоящему.
Он посмотрел на меня внимательно и кивнул.
— Хорошо. Вместе.
Я вышла на улицу с ощущением, будто мы оба сняли по одной маске, но остальные ещё оставались. И утром это подтвердилось: мне позвонил Степан Григорьевич…
