Через две недели после первого ужина мне позвонила Лидия Романовна. Голос был мягким, почти ласковым.
— Оксана, я хотела бы пригласить вас на обед. Только мы вдвоём, без мужчин. Просто поговорить по-женски.
Я согласилась.
Ресторан она выбрала сама — в центре, подальше от их арендованного дома и от моего района. Место было дороговатым, но не кричащим. Таким, где человек, привыкший контролировать впечатление, чувствует себя уверенно.
Я приехала в том же старом пальто, с той же холщовой сумкой. Лидия Романовна уже сидела за столиком. Это тоже было деталью: люди, которым важно управлять сценой, приходят заранее, чтобы встречать, а не быть встреченными.
Первые двадцать минут мы говорили о пустяках: погоде, детстве Назара, жизни большого города, ресторанах. Она говорила красиво, плавно, без лишних слов. Я слушала и ждала. Поворот случился почти незаметно.
— Оксана, — сказала она, складывая руки на столе. — Я хотела бы поговорить откровенно. Вы любите моего сына?
— Да.
Она кивнула, будто получила правильный, но недостаточный ответ.
— Назар человек с будущим. Но будущее требует опоры. Не только профессиональной, но и семейной. Молодой семье в начале пути важно иметь фундамент.
— Вы говорите о поддержке?
— В том числе.
— Финансовой?
Её лицо почти не изменилось. Только на мгновение взгляд стал холоднее.
— Я не стала бы так грубо формулировать. Просто важно, чтобы люди одинаково понимали жизненные реалии.
— Тогда отвечу прямо, — сказала я. — Наша семья живёт скромно. Мама управляет небольшой клиникой, я работаю в маркетинге. Большого капитала нет.
Лидия Романовна улыбнулась. Очень аккуратно.
— Разумеется, это не главное. Главное — чувства.
Но что-то в её лице уже пересчиталось. Не рухнуло, не выдало раздражения, а именно пересчиталось. Она получила ответ и мысленно переставила меня в другую категорию.
После обеда я вышла на улицу, дошла до угла и остановилась. Проверка была слишком очевидной для человека, который её ждал. Лидия Романовна хотела понять, есть ли у невесты и её матери деньги. Я сказала «нет», и теперь им предстояло решить, что делать с этой информацией.
Вечером Ярина пришла ко мне с тетрадью. Она всегда записывала важное от руки, говорила, что так мозг думает честнее.
— Они прощупывают, — сказала она, выслушав меня. — Дальше два варианта. Либо будут давить на Назара, чтобы он искал «подходящую» партию. Либо попробуют зайти напрямую.
— Думаю, второе.
— Я тоже.
В полночь пришло сообщение от Назара: «Ты не спишь?»
Я ответила: «Нет».
Через минуту он позвонил. Голос был тихий, усталый.
— Мама сказала, что вы обедали.
— Да. Посидели.
Пауза затянулась.
— Оксана, мне нужно тебе кое-что сказать. Не по телефону. Завтра. У меня или у тебя, где тебе спокойнее.
Я не сразу ответила. Если он скажет то, чего я боюсь, мне будет легче уйти с чужой территории, а не выгонять его из своей.
— У тебя. В семь.
— Хорошо.
После разговора я долго сидела с телефоном в руке. В квартире было тихо, только холодильник негромко гудел на кухне. Утром я позвонила маме.
— Он хочет поговорить.
— Слушай, — сказала она. — Не готовь ответ заранее. Просто слушай.
Вечером Назар открыл дверь бледный, собранный, в простой рубашке. Мы сели на кухне. Он поставил чайник, но не следил за ним. Смотрел на столешницу, будто там были написаны слова, с которых можно начать.
— Три недели назад я услышал разговор родителей, — сказал он наконец. — Они думали, что я сплю. Я вышел за водой и остановился у двери, потому что услышал своё имя…
