Дома я не успела снять пальто, когда позвонила Ярина.
— Рассказывай, — сказала я, закрывая дверь.
— Сначала ты.
Я коротко описала ужин: дом, наклейку агентства, сервировку, разговоры, вино, кабинет, выражение Назара. Ярина слушала молча, и по её молчанию я поняла, что у неё есть чем дополнить картину.
— Сходится, — сказала она наконец. — Я нашла несколько старых судебных дел. Два закончились соглашениями, одно закрыто позже. По суммам там было очень серьёзно. Не мелкие споры, Оксан. Долги, претензии, кредиторы.
Я повесила пальто и прошла на кухню.
— Это всё старое?
— В основном да. Но есть ещё кое-что. Степан Григорьевич зарегистрировал новую компанию пару лет назад. Капитал минимальный, сотрудников нет, открытой деятельности почти не видно. То есть на бумаге компания существует. На очень тонкой бумаге.
Я включила чайник.
— А дом?
— Дом сдаётся. Я нашла его в базе объявлений. Дорого. Очень дорого. Помесячно и иногда посуточно.
Я смотрела на чайник, будто он мог объяснить, откуда у семьи без видимого бизнеса деньги на такой фасад.
— Значит, либо у них есть скрытый источник, либо они живут в долг, — сказала я.
— Либо ждут, что кто-то принесёт им деньги, — тихо добавила Ярина. — И, возможно, не впервые.
Она нашла ещё один косвенный след — старый скриншот переписки в закрытом обсуждении, где рядом с фамилией Левченко мелькала фраза о «правильной девушке из обеспеченной семьи». Доказательством это не было. Но для тревоги хватило.
— Ты думаешь, Назар знает?
— Я думаю, мы пока не имеем права смешивать его с отцом, — ответила Ярина. — Ты сама говорила: он не спрашивал о деньгах, не подводил разговоры к вложениям, не интересовался твоей семьёй в этом смысле. Это важно. Но наблюдать надо.
Ночью я почти не спала. В памяти снова и снова всплывал Назар за столом. Его молчание. Его рука, коснувшаяся моей под столом. То, как он вернулся из кабинета. Если он знал о планах родителей, почему молчал? Если не знал, почему выглядел так, будто стыдится?
Утром позвонила мама.
— Как всё прошло?
Я рассказала. Она слушала своим особенным молчанием, в котором мысли шли быстрее слов.
— Не меняй линию, — сказала она. — Оставайся Оксаной из маркетинга. Посмотрим, что они сделают дальше.
— А если Назар ни при чём?
Пауза была короткой, но плотной.
— Тогда он сам найдёт способ сказать правду. Если не найдёт — это тоже ответ.
Жёстко. Просто. По-маминому.
Следующие две недели прошли почти спокойно. Мы с Назаром виделись часто. Готовили ужины, гуляли, сидели у меня или у него, обсуждали странных заказчиков, которые хотят «оригинально, но как у всех». Он ни разу не заговорил о деньгах. Ни прямо, ни косвенно. Один вечер он пришёл особенно хмурым, сел на диван и долго молчал. Я не расспрашивала, просто поставила рядом кофе. Через полчаса он тихо сказал:
— Спасибо. Мне нужно было просто посидеть и ничего не объяснять.
И именно в такие минуты я понимала, что люблю его не за красивые разговоры и не за предложение в парке. А за то, что с ним можно молчать без страха…
