Такси остановилось у ворот в половине седьмого. Дом выглядел внушительно, но не жилым в том смысле, в каком бывают жилыми настоящие семейные дома. В нём было слишком много правильности. Слишком ровный свет в окнах, слишком чистая дорожка, слишком безупречная тишина. Уже во дворе я заметила на металлическом почтовом ящике маленькую наклейку агентства, занимавшегося дорогой арендой. Обычно такие метки убирают сразу. Эту почему-то оставили.
Я запомнила.
Дверь открыл Назар. Он улыбнулся тепло, но взгляд у него был напряжённый. Взял меня за руку, будто хотел передать через ладонь: я здесь. Его рука была тёплой, крепкой, и мне от этого стало легче.
— Они ждут, — тихо сказал он.
В гостиной горел мягкий свет. Стол накрыли красиво, но не по-домашнему. Я сразу узнала сервировку, которую привозят вместе с обслуживанием: одинаковые бокалы, идеально разложенные приборы, нейтральные цветы в центре, красивые и совершенно без запаха. Всё выглядело как сцена, подготовленная к началу спектакля.
Лидия Романовна стояла у камина. Женщина с безупречной осанкой, тёмным элегантным платьем и улыбкой, которую будто заранее закрепили на лице. Украшения были дорогими. Или очень похожими на дорогие. Взгляд её скользнул по моему пальто, сумке, сапогам и причёске так быстро, что другой, возможно, ничего бы не заметил. Но я заметила. Меня оценили за полторы секунды и положили на нужную полку.
— Оксана, наконец-то, — произнесла она, протягивая руку. — Назар столько рассказывал.
Степан Григорьевич поднялся из кресла. Высокий, плотный, ухоженный, с тем особым умением занимать пространство, которое остаётся у людей даже после того, как они теряют реальные основания для уверенности.
— Рад знакомству, — сказал он, пожимая мне руку. — Слышал, вы в маркетинге?
— Да. В небольшой компании.
Он кивнул. Не удивился, не заинтересовался. Просто поставил галочку и почти сразу посмотрел мимо меня, как будто основная информация уже получена.
Ужин начался ровно так, как я ожидала. Лидия Романовна расспрашивала меня о работе тем тоном, которым очень воспитанные взрослые разговаривают с ребёнком: внимательно, мягко, но без настоящего интереса.
— Маркетинг сейчас, наверное, непростая сфера, — сказала она, аккуратно разрезая рыбу. — Компании так быстро открываются и закрываются. Трудно строить планы.
— Да, стабильности мало, — согласилась я. — Поэтому стараюсь жить без больших ожиданий.
Она кивнула с видом человека, чьи предположения подтвердились.
Степан Григорьевич почти не спрашивал. Он говорил. О проектах, партнёрах, возможностях, переговорах. Всё звучало солидно, пока не начинаешь прислушиваться к деталям. А деталей не было. Ни названий, ни адресов, ни конкретных сроков. Только гладкие фразы, от которых в комнате становилось как будто тяжелее.
Назар за столом был тихим. Отвечал, когда к нему обращались. Один раз подал мне хлеб, другой — слегка коснулся моей руки под столом. Я не поняла, хотел он меня поддержать или извиниться.
В середине ужина Лидия Романовна предложила вино. Степан Григорьевич взял бутылку с видом знатока, налил себе, жене и вопросительно посмотрел на меня. Я попросила воды, сославшись на то, что мне ещё нужно быть собранной. Он улыбнулся, будто моя скромность была ещё одним подтверждением их выводов.
Потом я заметила маленький жест. Степан Григорьевич, допив бокал, потянулся к бутылке снова. Лидия Романовна быстро, почти незаметно, накрыла горлышко ладонью. Не грубо, не демонстративно. Просто остановила. Такой жест делают не тогда, когда берегут напиток из уважения к его вкусу. Так делают, когда точно знают, сколько осталось и сколько можно позволить.
После ужина Степан Григорьевич позвал Назара в кабинет. «На минуту, по делу». Они ушли, а мы с Лидией Романовной остались с чаем в гостиной. Она говорила о сыне, о его вдумчивости, о том, как важно правильное окружение, общие ценности и надёжный фундамент семьи. Я слушала, кивала и не спорила.
— Вы ведь снимаете квартиру? — спросила она как бы между прочим.
— Да. Небольшую, но удобную.
— Понимаю. Сейчас многие так живут. Конечно, аренда — это выброшенные деньги, но не всегда есть выбор.
Я улыбнулась и промолчала.
Когда мужчины вернулись, Назар выглядел иначе. Не испуганным, не злым — закрытым. Словно за дверью кабинета ему напомнили о чём-то, от чего он давно пытался отойти. Я уходила около девяти. Назар проводил меня до ворот, молчал почти всю дорогу, а на прощание обнял крепче и дольше обычного.
В такси я смотрела на огни за окном и складывала детали: арендованный дом, заказанная сервировка, жест с бутылкой, общие слова без фактов, разговор отца с сыном и виноватый взгляд Назара. Мы с мамой думали, что идём смотреть одну пьесу. Но, кажется, попали в другую…
