Его голос звучал по-деловому, собранно, почти официально.
— Оксана, у меня к вам разговор. Лучше без Назара. Есть тема, которую стоит обсудить спокойно.
Я дала паузе пройти несколько секунд.
— Хорошо. Где и когда?
Он назначил кафе в деловом квартале. Не слишком дорогое, не слишком заметное. Место, где разговор о деньгах можно замаскировать под обычную встречу.
Я написала Назару: «Твой отец позвонил. Встречаемся сегодня. Потом расскажу».
Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю. Он сказал мне. Ты уверена?»
«Да».
Маме я тоже сообщила. Она перезвонила мгновенно.
— Едешь?
— Еду.
— Слушай больше, чем говори. Не подсказывай ему формулировки. Люди, которым нужна выгода, часто сами произносят всё необходимое, если им не мешать.
Степан Григорьевич пришёл раньше меня. Сидел с кофе, смотрел в телефон, но убрал его, едва я вошла. Встал, поздоровался, дождался, пока я сяду. Манеры у него были безупречные. Отработанные. Такие не исчезают вместе с деньгами.
— Оксана, я буду прямым, — начал он после короткого обмена любезностями. — Мне кажется, вы это цените.
— Ценю.
— Я понимаю, что на первом ужине мы с Лидией могли показаться вам немного холодными. Новые знакомства, семейное волнение, вы понимаете.
Я молчала.
— Но речь не об этом. Речь о Назаре. О его будущем. И о нашей общей семейной перспективе.
«Общей», отметила я про себя.
Он говорил о том, что Назар талантлив, но работает в маленьком бюро, где его не оценят по-настоящему. Что у Степана Григорьевича есть новый проект, серьёзный, перспективный, почти готовый к запуску. Есть партнёры, есть идея, есть понимание рынка. Не хватает только стартового вложения.
— Я не прошу денег, — быстро сказал он, будто заранее знал, как это звучит. — Я говорю о партнёрстве. Если вы или ваша семья захотите войти в проект, это будет разумно для всех. Назар получит достойное место, средства останутся внутри семьи, а вы получите участие в хорошем деле.
— Сколько? — спросила я.
Он на мгновение сбился. Прямая цифра всегда портит красивую упаковку.
— Для первого этапа нужно около четырёх миллионов.
Я смотрела на него спокойно. На лице у него держался привычный деловой оптимизм, но под ним проступала усталость. Не сегодняшняя, а многолетняя. Усталость человека, который слишком долго носит тяжёлую декорацию и уже не помнит, как поставить её на землю.
— Спасибо за откровенность, — сказала я. — Мне нужно подумать.
— Конечно. Только пока, если можно, без Назара. Я хотел бы сначала понять, есть ли между нами взаимопонимание.
Без Назара. Это было главным.
Мы попрощались у выхода. Я дождалась, пока он уйдёт, и написала Назару: «Он просит четыре миллиона в партнёрство. Просил не говорить тебе».
Ответ пришёл почти сразу. Один знак вопроса.
Я набрала: «Вечером всё расскажу».
Потом написала маме. Она ответила коротко: «Приезжай».
У неё на кухне уже был открыт ноутбук. Мама развернула экран ко мне.
— Долги Левченко не закончились старыми делами. Есть новый иск. Подан недавно. Сумма серьёзная.
Я смотрела на строки реестра.
— То есть эти четыре миллиона не для проекта?
— Скорее всего, для самого срочного пожара, — сказала мама. — Не для строительства будущего, а для закрытия дырки, которая уже горит.
Мы долго молчали. За окном начинался дождь — мелкий, настойчивый, осенний.
— Что будем делать? — спросила я.
Мама закрыла ноутбук.
— Дадим им ещё немного верёвки. Пусть договорят всё сами. Без наших подсказок…
На следующий день Степан Григорьевич написал мне сам. Не позвонил, не стал подбирать тёплый тон, а отправил короткое сообщение, сухое и почти деловое: «Оксана, удалось обдумать наш разговор? Готов встретиться в удобное для вас время».
Я перечитала эти две строки несколько раз. В них не было ничего грубого, ничего угрожающего, ничего такого, что можно было бы предъявить как прямое давление. Но именно поэтому они и звучали неприятно. Человек, который вчера просил не говорить его собственному сыну о четырёх миллионах, сегодня вёл себя так, будто обсуждает обычный договор поставки.
Я переслала сообщение Назару. Он ответил быстро: «Он уже пишет тебе напрямую?»
«Да».
Прошло несколько секунд.
«Значит, он решил, что у него есть ход».
Я смотрела на экран и понимала, что Назар прав. Степан Григорьевич считал, будто уже выстроил конструкцию: бедная невеста, скромная мать, перспективный жених, старший мужчина с опытом и «семейный проект», в который неудобно не войти, если хочешь быть хорошей будущей женой. Он не знал главного. И это незнание делало его уверенным.
Мама, когда я показала ей сообщение, только усмехнулась уголком губ.
— Вот теперь началось, — сказала она. — До этого они осторожно проверяли почву. А теперь будут пытаться сеять.
— Что отвечать?
— Ничего конкретного. Пусть думает, что ты сомневаешься, но не отказалась.
Я написала: «Мне нужно ещё немного времени. Мы с мамой должны всё обсудить».
Степан Григорьевич ответил почти сразу: «Разумеется. Такие решения лучше принимать семьёй».
Слово «семьёй» он использовал слишком рано. Мы с Назаром ещё даже не назначили дату свадьбы, не познакомили нормально родителей, не говорили о совместной квартире. А отец Назара уже аккуратно подставлял под нас свою схему и называл её семейным решением.
Через три дня позвонила Лидия Романовна. Её голос на этот раз был заметно мягче, почти домашний, словно после нашего обеда она решила сменить тактику.
— Оксана, мы со Степаном Григорьевичем подумали: было бы правильно познакомиться с вашей мамой. Всё-таки, если дети решили идти дальше вместе, родителям тоже стоит увидеть друг друга. Без официоза, просто ужин.
Слово «дети» прозвучало как ласковое, но под ним я услышала другое: «активы», «возможности», «переговоры». Возможно, я стала слишком подозрительной. Но опыт — неприятная вещь: однажды научившись различать интонации, уже не можешь перестать.
— Я уточню у мамы, — ответила я. — И скажу вам.
— Конечно, дорогая. Мы будем очень рады.
Я позвонила маме сразу.
— Они приглашают нас на ужин. Хотят познакомиться с тобой.
— Хотят посмотреть, что за мной стоит, — спокойно поправила мама.
— Да.
— Пойдём.
— Ты уверена?
Мама поставила чашку на стол. Я услышала лёгкий звук фарфора даже через телефон.
— Оксана, я всю жизнь смотрела в глаза людям, которые думали, что видят меня насквозь. Обычно они ошибались. Пусть и эти посмотрят.
К пятнице мы не готовили роли специально. Мама просто выбрала то, в чём ходила обычно: тёмные джинсы, мягкий джемпер, удобные ботинки без каблука. Волосы собрала низко, без укладки. На лице — почти никакой косметики. Она не старалась выглядеть беднее. Она просто не собиралась выглядеть богаче. Это были разные вещи.
— Главное, не переигрывай, — сказала она мне перед выходом.
— Я?
— Мы обе. Лучшие маски — это не маски, а половина правды.
В машине мы почти не разговаривали. Мама вела свою старую машину уверенно, привычно, будто дорога сама расступалась перед её спокойствием. Я сидела рядом и думала о Назаре. Он должен был быть на ужине. И я знала, что для него эта встреча будет тяжелее, чем для нас с мамой. Мы шли наблюдать. Он шёл сидеть между людьми, которых любил, и правдой, которую уже не мог развидеть.
У ворот я заметила: наклейки агентства на почтовом ящике больше не было. Кто-то снял её. Или заклеил. Или решил, что теперь внимательность гостей стала опасной. Я ничего не сказала, только посмотрела на маму. Она тоже заметила. Я поняла это по едва заметному движению её бровей.
Дверь открыла Лидия Романовна. В этот раз она сама вышла навстречу, не ждала у камина. Улыбка была шире, теплее, но в ней чувствовалось усилие. Она играла не для меня, а для мамы.
— Мирослава Петровна, как приятно наконец познакомиться, — сказала она, протягивая руку. — Оксана такая замечательная девушка.
— Спасибо, — спокойно ответила мама. — Назар тоже произвёл на меня хорошее впечатление по рассказам дочери.
Эта фраза была ровной, вежливой, почти пустой. Но Лидия Романовна услышала то, что хотела: мать не возражает, мать не конфликтует, мать готова к разговору.
Степан Григорьевич встретил нас в гостиной. При виде мамы его взгляд сработал быстро: джемпер, простая сумка, скромная машина за воротами, отсутствие украшений, спокойное лицо женщины, которая не пытается занимать пространство. Он сделал вывод почти мгновенно. Неправильный. И это было видно. Его плечи чуть расслабились.
Назар сидел за столом уже тогда, когда мы вошли. Встал, поздоровался с мамой, задержал её руку в своей чуть дольше обычного. Мама посмотрела ему прямо в глаза. Потом кивнула. Без улыбки, но мягко. Я знала этот кивок. Она отмечала человека, а не ситуацию.
Стол снова накрыли идеально. И снова слишком идеально для настоящего домашнего ужина. Бокалы стояли одинаковыми рядами, салфетки лежали под одним углом, блюда появлялись так вовремя, будто за невидимой дверью дежурил человек с секундомером. Мама окинула всё взглядом, но не выдала ни одной эмоции. Она умела смотреть так, что вещи сами рассказывали ей о себе, а люди даже не понимали, что уже начали говорить…
