За ужином Левченко работали на маму слаженно. Это даже было красиво — если забыть, ради чего всё происходит. Лидия Романовна задавала вопросы о работе, о медицине, о том, трудно ли управлять людьми, как сейчас с кадрами, тяжело ли одной поднимать дочь. Она говорила мягко, по-женски, будто ей действительно хотелось найти общую боль.
Мама отвечала коротко, без раздражения и без желания понравиться.
— Работа сложная, но привычная.
— Коллектив небольшой, поэтому многое приходится держать в руках.
— С дочерью мы справлялись вдвоём.
— Больших денег там нет, зато есть стабильность.
На последней фразе Степан Григорьевич едва заметно поднял глаза. «Больших денег нет» — это было то, что ему нужно было услышать. Но слово «стабильность» его, кажется, тоже заинтересовало. Люди, которые находятся рядом с финансовой ямой, очень тонко реагируют на любые признаки устойчивости у других.
Он начал издалека. Сначала рассказал о том, как важно молодым не начинать семейную жизнь с долгов и случайных решений. Потом плавно перешёл к жилью, к работе Назара, к тому, что талантливый человек должен иметь возможность раскрыться. Всё это говорилось красиво, почти отечески. Если бы я не знала о разговоре в кафе, возможно, даже поверила бы, что передо мной мужчина, который переживает только за сына.
Мама слушала, держа бокал с водой двумя руками. Она всегда так делала, когда хотела дать человеку пространство выговориться. В этой её неподвижности было что-то обманчивое. Люди принимали её молчание за согласие. На самом деле мама в это время раскладывала каждую фразу по полкам.
— Мирослава Петровна, — сказал наконец Степан Григорьевич, чуть подавшись вперёд, — я, возможно, затрону тему, которая обычно обсуждается позже. Но я привык говорить о важных вещах заранее. Молодым нужна опора. Квартира, уверенность, старт. Мы со своей стороны, конечно, готовы участвовать. Хотелось бы понять, как на это смотрит ваша семья.
Мама поставила бокал на стол. Не резко. Аккуратно.
— Как именно участвовать?
— Финансово, организационно. По-разному. Важно, чтобы все понимали общую ответственность.
— Вы спрашиваете, готова ли я давать деньги на жизнь Оксаны и Назара?
Фраза прозвучала спокойно, но воздух за столом изменился. Прямые вопросы всегда портят людям удовольствие от красивых обходных дорог.
Степан Григорьевич улыбнулся.
— Я бы не стал так грубо. Речь не о том, чтобы «давать деньги». Речь о совместном фундаменте.
— Фундамент обычно считают, — сказала мама. — Я по работе привыкла к цифрам. О какой сумме вы говорите?
Назар опустил взгляд. Лидия Романовна на секунду застыла с вилкой в руке. Она явно не ожидала, что женщина в простом джемпере будет задавать вопросы так, будто ведёт переговоры с поставщиком медицинского оборудования.
Степан Григорьевич быстро собрался.
— Суммы могут быть разные. Всё зависит от формата участия. Я уже говорил Оксане об одном проекте. На мой взгляд, он мог бы стать хорошей базой для семьи. Назар получил бы там достойную роль, вы бы вошли как партнёры, а средства остались бы, по сути, внутри семьи.
— Вы говорите о своей компании?
— Да. Но не только о компании. О перспективах.
— И сколько нужно для этих перспектив?
Он посмотрел на меня. Я встретила его взгляд спокойно. Затем он снова повернулся к маме.
— Первоначально речь шла о четырёх миллионах.
Мама кивнула так, словно услышала стоимость ремонта, а не предложение вложиться в сомнительную историю.
— Понятно.
— Конечно, это не разовая нагрузка, если вам так удобнее. Можно обсуждать структуру. Важно закрыть общий вопрос и двигаться дальше.
«Общий вопрос».
Мама услышала. Я услышала. Назар тоже. Лидия Романовна, кажется, услышала поздно — уже после того, как фраза вышла изо рта её мужа и легла на стол между тарелками.
— Что именно вы называете общим вопросом? — спросила мама.
— Финансовую базу будущей семьи.
— Или долг?
Степан Григорьевич моргнул.
— Долги бывают у всех, Мирослава Петровна. Это часть деловой жизни. Не стоит драматизировать.
— Я не драматизирую. Я уточняю.
В комнате стало тише. Даже приборы будто перестали звенеть. Назар сидел очень прямо, руки держал на коленях. Я видела, что ему тяжело не вмешаться, но он сдерживался.
Мама больше не задавала вопросов. Она сделала маленький глоток воды и сказала:
— Мне нужно подумать.
Степан Григорьевич воспринял это как осторожный интерес. Я заметила, как в его лице мелькнуло облегчение. Он не понял, что мама не торгуется. Мама ждёт, пока человек сам назовёт вещи своими именами.
Ужин закончился позже, чем мне хотелось. Мы говорили о нейтральном: погоде, работе, привычках, планах. Лидия Романовна снова старалась быть любезной, но её улыбка уже не держалась так крепко. Назар почти не участвовал в разговоре. Один раз он посмотрел на меня — быстро, виновато, с тем выражением, которое я уже знала. Он не просил прощения словами, но весь его взгляд был одним длинным «прости».
Когда мы вышли за ворота, он пошёл проводить нас до машины. На улице было сыро, фонарь над воротами давал жёлтый круг света, в котором лицо Назара казалось усталым.
— Мирослава Петровна, — сказал он вдруг, останавливаясь. — Простите.
Мама повернулась к нему.
— За что именно?
Он не стал уходить в общие слова.
— За этот ужин. За то, что вы слушали всё это. За то, что мои родители пытались разговаривать с вами так, будто вы не человек, а возможность.
Мама смотрела на него внимательно. Не строго, не мягко — честно.
— Назар, за родителей отвечают дети только в детстве. Потом каждый отвечает за себя.
Он коротко кивнул. Я увидела, как эта фраза дошла до него не сразу, а через секунду, словно сначала коснулась слуха, потом чего-то глубже.
В машине мама долго молчала. Я не торопила. Она включила дворники, хотя дождь был почти незаметный, мелкий, как пыль на стекле. Только на третьем светофоре сказала:
— Он попросил прощения не ради впечатления. Это важно.
— Ты ему веришь?
— Ему — больше, чем его отцу.
— А Степану?
Мама усмехнулась без радости.
— Степан Григорьевич уже почти сказал всё. Но «почти» мне мало. Пусть договорит до конца…
