Прошёл день, потом второй. На третий Степан Григорьевич позвонил мне ближе к полудню. Голос у него был бодрый, даже слишком бодрый для человека, который вроде бы ждёт решения чужой семьи.
— Оксана, рад, что дозвонился. Хотел уточнить, удалось ли вам поговорить с мамой. Просто по проекту есть небольшой временной момент. Партнёры ждут подтверждения, а такие возможности, сами понимаете, долго не лежат.
«Временной момент». «Партнёры ждут». «Возможности не лежат».
Я почти видела, как он раскладывает передо мной привычные переговорные карточки: срочность, шанс, страх упустить, семейная ответственность. Эти приёмы работают, когда человек хочет верить. Но я уже не хотела.
— Давайте встретимся сегодня, — сказала я.
— Конечно. Где вам будет удобно?
Я сделала паузу.
— У меня дома. В шесть.
Он замолчал на долю секунды.
— У вас?
— Да. Так будет спокойнее.
— Хорошо, — произнёс он после короткой паузы. — Пришлите адрес.
Я положила трубку и сразу написала Назару: «Сегодня в шесть твой отец придёт ко мне. Я хочу, чтобы ты был там».
Ответ пришёл быстро: «Ты уверена?»
«Да. Это должно произойти при тебе».
«Буду раньше».
Маме я позвонила второй. Она выслушала и сказала:
— Нужна бумага.
— Распечатка дела?
— Да. И не только активного иска. Пусть видит, что вы говорите не на уровне подозрений, а на уровне фактов.
— Я попрошу Ярину.
— Попроси. И помни: не повышай голос. Громко говорят те, у кого слабые аргументы.
Ярина приехала ко мне за час до назначенного времени. В руках у неё была тонкая папка. Она вошла, сняла куртку, молча положила папку на стол и только потом спросила:
— Назар придёт?
— Да.
— Хорошо. Значит, это уже не спектакль одного зрителя.
— Ты останешься?
— На кухне. Формально меня нет. Фактически — я рядом.
Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала такую благодарность, что не сразу смогла подобрать слова. Ярина всегда была рядом не громко. Без поз, без обещаний, без «я за тебя всех порву». Просто приезжала с папкой, садилась на кухне и становилась частью опоры, которую не видно, пока на неё не обопрёшься.
Назар пришёл в половине шестого. Он был бледнее обычного, но собраннее, чем я ожидала. В простой рубашке, с застёгнутыми манжетами, с тем прямым взглядом, который появлялся у него в моменты, когда он переставал быть мягким и становился твёрдым. Не жестоким. Именно твёрдым.
— Как ты? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он честно. — Но я здесь.
Этого было достаточно.
Мы не стали убирать квартиру или создавать нужное впечатление. Моя съёмная квартира выглядела так, как выглядела всегда: небольшая кухня, обычный стол, две чашки у раковины, старое кресло в комнате, книги стопкой на подоконнике, недорогие занавески. Никакой роскоши, никаких следов того, что за моей фамилией стоят обороты, договоры и собственное производство. В этом тоже была правда. Я действительно жила просто. Не потому, что не могла иначе, а потому что мне так было спокойно.
Домофон зазвонил ровно в шесть. Степан Григорьевич поднялся быстро. Вошёл в квартиру уверенно, но при виде Назара чуть изменился лицом. Это длилось меньше секунды, но я заметила. Он не рассчитывал на сына.
— Назар, — сказал он почти весело, снимая пальто. — Хорошо, что ты здесь. Всё-таки семейные вопросы лучше решать семьёй.
— Да, — ответил Назар. — Именно поэтому я здесь.
Степан Григорьевич посмотрел на него чуть внимательнее, но сразу взял себя в руки. Сел за стол, положил телефон рядом, сцепил пальцы. Он был готов вести переговоры. Я видела это по осанке, по размеренному дыханию, по лёгкой деловой улыбке. Он пришёл не просить. Он пришёл убеждать.
Сначала всё шло предсказуемо. Про проект. Про партнёров. Про то, что рынок сейчас даёт редкие возможности тем, кто не боится входить вовремя. Про роль Назара, который «давно перерос чужое бюро». Про семейную стратегию. Про четыре миллиона, которые «в рамках общего будущего не такая уж большая сумма, если смотреть шире».
Я слушала. Назар молчал. За стеной на кухне Ярина тихо переставила кружку, и этот еле слышный звук странно успокоил меня.
Когда Степан Григорьевич закончил, я взяла папку. Не спеша открыла, достала верхний лист и положила перед ним.
— Прежде чем говорить о партнёрстве, я хотела бы понять, как вы предлагаете нам учитывать это.
Он опустил глаза на документ.
Это была распечатка активного судебного дела: свежий иск, сумма требований — двенадцать миллионов, дата последнего заседания, статус рассмотрения. Ни догадок, ни слухов, ни чужих скриншотов. Просто сухой официальный текст, в котором каждое слово было тяжелее любого обвинения.
Степан Григорьевич смотрел на лист несколько секунд. Потом поднял на меня глаза.
— Откуда у вас это?
— Из открытого реестра.
Он медленно положил ладонь на стол рядом с бумагой. Раньше я видела в нём человека, который умеет занимать пространство. Сейчас пространство впервые начало занимать его. Сжимать, придавливать, заставлять сидеть неподвижно.
— Оксана, — произнёс он другим голосом. Уже не деловым, не уверенным, а настороженным. — Вы должны понимать: любой бизнес сталкивается с юридическими вопросами. Это не говорит о том, что проект плохой.
— Сам по себе иск — нет, — согласилась я. — Но у вашей компании нет открытой деятельности, нет сотрудников, нет подтверждённых оборотов. Дом, где вы принимали нас, арендован. При этом вы просите у моей семьи четыре миллиона, просите обсуждать это без Назара и называете вложение семейным партнёрством. Я не вижу здесь проекта. Я вижу попытку закрыть личную дыру чужими деньгами.
Тишина после этих слов не была громкой. Она была плотной. Такой, в которой каждый уже понял всё, но никто ещё не решился первым пошевелиться…
