Я протянула ей телефон.
Она прочитала. Потом поставила чашку в раковину, подошла ко мне и медленно, осторожно обняла за плечи — так, будто спрашивала разрешения.
Я сначала сидела неподвижно. Потом положила ладонь ей на руку.
Валентина шумно выдохнула:
— Ну наконец-то. А то я уже думала, пока справедливость дойдет, мы все состаримся окончательно.
— Ты уже, — буркнул Сергей.
— Сам ты уже, — отрезала она, и мы вдруг засмеялись.
Смех вышел неровный, со слезами, но настоящий. Артем поднял голову от кубиков.
— Почему смеетесь?
— Потому что хорошо, — сказала Лена.
Он подбежал ко мне, забрался на колени, ткнул меня пальчиком в нос — уже сухим, пахнущим яблоком.
Я вздрогнула. Тело помнило ту первую фразу быстрее разума.
Артем нахмурился, будто подбирал важные слова.
— Баба, мама сказала…
На кухне стало тихо. Лена побледнела.
Артем торжественно закончил:
— …что тебя надо беречь. Потому что ты наша.
У меня защипало глаза. Я прижала его к себе и посмотрела на дочь. Лена стояла у раковины, с мокрыми руками, и плакала беззвучно.
— Нет, зайчик, — сказала я, гладя его по теплой спине. — Не потому что я ваша. А потому что мы друг другу родные.
За окном темнел обычный двор. Кто-то хлопнул подъездной дверью. В батарее тихо щелкнуло. Чай на столе остывал. На подоконнике расцвела герань, которую я уже собиралась выбросить зимой, потому что она казалась совсем мертвой.
Оказалось, ей просто нужно было время, свет и чтобы кто-то не забывал поливать.
