Незнакомец кивнул. Его взгляд по очереди задержался на Мироне, Олесе, Ладе и на мне. Никто из нас уже не смеялся. Даже квас в кружках казался чужим, ненужным, словно вечер снова соскользнул с обычной дороги в ту самую темную борозду, о которой Мирон говорил утром.
Я понял, что боюсь не разоблачения. Мы и сами знали достаточно, чтобы не спать спокойно. Страшнее было другое: он мог назвать вслух то, чего мы не признали. Ночь в бане была не случайной дурью, а трещиной, через которую наружу полезло скрытое — недомолвки, желания, усталость, ревность, свобода и страх потери.
Олеся тихо выдохнула. Лада опустила взгляд. Мирон мрачно смотрел на незнакомца. Над деревней снова сгущалась ночь, плотная и внимательная, как в тот первый вечер у бани. Только теперь в ней не было ни смеха, ни азарта — лишь ожидание слов, после которых каждому придется увидеть себя без оправданий.
Незнакомец сделал шаг к столу, доска под ногой скрипнула. Мирон не отвел глаз. Лада замерла, Олеся сжала мою руку сильнее. Я смотрел на этого человека и понимал: какую бы правду он ни принес, она уже нашла нас внутри. Мы сами открыли ей путь той ночью, когда решили, что чужой огонь можно удержать в ладонях и не обжечься.
Он остановился напротив и положил ладонь на спинку пустого стула. Двор, дом, баня, остывший стол, наши лица — всё застыло в ожидании его голоса. И стало ясно: прежней жизни уже нет не потому, что кто-то нас разоблачил, а потому, что мы сами перестали в нее верить.
