У нас отец больной, я на полставки в аптеке, Аня работает и после работы бегает по врачам. Какая власть?
Лера повернулась к ней.
— Наталья Ивановна, я не хотела вас обидеть. Но нужно честно: в доме хаос. Артем рассказывал, что здесь все держится на привычках Ани. Это нездорово. Мужчина должен чувствовать, что у него есть свое место.
Я впервые внимательно посмотрела на брата.
— Артем рассказывал?
Он отвел глаза.
И вот это было больнее крика. Не то, что он привел чужую женщину. Не то, что захотел жить в доме. А то, что он где-то, в чужой квартире, за чужим столом, рассказывал про нас как про беспомощных, глупых, мешающих ему людей. Про маму, которая отдавала ему последний кусок курицы. Про отца, который в молодости подрабатывал ночами, чтобы купить ему ноутбук для учебы. Про меня, которая оформляла ему кредиты на лечение зубов, потому что он тогда «временно не мог».
— Значит так, — сказала я.
Мой голос стал ниже. Я сама его почти не узнала.
Я прошла в прихожую. Там, на верхней полке, лежала папка с документами — синяя, пластиковая, с треснувшей кнопкой. Последние недели я не выпускала ее из виду. Нотариус, справки, выписки, доверенности, больничные листы — все это стало частью моей жизни, как хлеб и соль. Я достала папку, вернулась на кухню и положила ее на стол.
Мама побледнела.
— Аня…
— Нет, мам. Хватит.
Артем скривился.
— Что ты опять придумала?
Я открыла папку. Руки все-таки дрожали, и я прижала ладонь к бумаге, чтобы не было видно. Достала копию выписки из реестра, договор дарения доли, оформленный полгода назад, и нотариальную доверенность от отца на мое право представлять его интересы по бытовым и медицинским вопросам.
— Полгода назад папа и мама подарили мне одну треть дома, — сказала я. — Не потому, что любят меня больше. А потому, что я взяла на себя кредит на ремонт крыши, оплату отцовской операции и долги по коммуналке, которые накопились, пока ты «искал себя». Все оформлено законно. Остальные две трети принадлежат родителям. И ни в одной доле нет твоего имени.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как за стеной у соседей щелкнул выключатель.
Артем смотрел на документы, будто они написаны на чужом языке.
— Ты… ты оформила на себя дом?
— Долю. С согласия родителей. У нотариуса. При свидетелях. После консультации с юристом.
— Мама? — он повернулся к ней. — Ты подписала?
Мама закрыла глаза.
— Подписала.
— Пап?
Отец долго молчал. Потом поднял руку, нашел на столе упавшую таблетку и положил обратно в коробочку.
— Подписал, — сказал он. — Аня нас не обманула. Она нас спасла.
Лера медленно села на табурет. Ее лицо осталось ровным, но я заметила, как дернулась жилка у виска.
— Очень интересно, — произнесла она. — Артем, ты говорил, что дом семейный.
— Он и есть семейный! — выкрикнул он. — Меня просто кинули!
— Тебя никто не кидал, — сказал отец.
Его голос был слабый, но в нем вдруг появилась прежняя твердость. Та, которую я помнила с детства, когда он мог одним взглядом остановить нас с Артемом, сцепившихся из-за игрушки.
— Я просил тебя помочь, когда лег в больницу. Ты сказал, что не можешь, у тебя проект. Потом выяснилось, что проекта нет. Я просил приехать к матери, когда ей стало плохо на работе. Ты не взял трубку. Аня приехала. Всегда Аня.
Артем ударил ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, мама вскрикнула.
— Да потому что вы все на нее молитесь! Я что, не сын? Мне ничего не положено?
— Любовь не оформляют через нотариуса, — сказал отец. — А жилье — иногда приходится. Когда один сын начинает смотреть на дом как на добычу.
Лера встала…
