— Артем, выйдем.
— Никуда я не выйду!
— Выйдем, — повторила она уже жестче.
Они ушли в прихожую. Мы слышали их шепот. Точнее, Лерин шепот — быстрый, сухой, как шелест пакета. Артем отвечал громче, обиженно. Мама стояла возле плиты и смотрела на подгоревший лук. Потом взяла сковороду, высыпала все в мусорное ведро и вдруг начала тереть ее губкой так сильно, что я испугалась: сотрет эмаль вместе с руками.
— Мам, оставь.
— Зачем ты при них? — прошептала она. — Можно было потом.
— Потом они бы уже занесли вещи.
— Она же теперь тебя возненавидит.
Я устало усмехнулась.
— Она меня еще у порога возненавидела.
Отец закрыл коробочку с таблетками.
— Правильно сделала.
Мама обернулась к нему, словно он сказал что-то страшное.
— Коля…
— Правильно, — повторил он. — Я сам должен был. Только сил нет.
В прихожей щелкнул замок. Лера вернулась первой. Плащ она так и не сняла со спинки стула, но теперь взяла его двумя пальцами, как вещь, которую случайно положила на грязное место.
— Мы переночуем у меня, — сказала она. — Завтра поговорим спокойно.
— Завтра я буду на работе, — ответила я. — Родители дома. Но разговор будет только один: Артем может приходить к ним как сын. Жить с вами здесь он не будет.
— Ты не имеешь права запрещать ему общаться с родителями, — сказала Лера.
— Я и не запрещаю.
— Пока.
Она сказала это тихо. Почти ласково. И именно от этого у меня по спине прошел холод.
Артем стоял за ее спиной. В глазах у него была не злость уже, а растерянность. В первый раз за весь вечер он выглядел не хозяином, а мальчишкой, которого выгнали из собственной фантазии.
— Ты пожалеешь, — сказал он мне.
— Уже жалею, — ответила я. — Что не сказала все раньше.
Они ушли. Чемоданы прокатились по коридору, громко ударяясь колесиками о стык плитки у двери. Потом хлопнула входная дверь. Мама села на стул и заплакала беззвучно, закрыв лицо руками. Отец смотрел в окно. А я стояла рядом с папкой документов и чувствовала не победу, а такую усталость, словно сама вынесла эти чемоданы на спине вниз по лестнице.
Дом у нас был старый, но крепкий. Когда-то это была половина большого одноэтажного дома с общим двором, потом соседняя часть сгорела, ее снесли, а отец выкупил участок и пристроил две комнаты. Он всю жизнь гордился тем, что у нас не квартира, а свой угол. Вечерами выходил на крыльцо, садился на табурет и говорил: «Вот оно, Наташ, наше. Не дворец, зато свое».
Последние годы «свое» стало тяжелым. Крыша текла над коридором, трубы ржавели, забор косился. Отец до болезни все чинил сам. Потом ему стало плохо прямо во дворе — упал возле груши, которую сам посадил, когда родился Артем. Мама тогда позвонила мне, голос у нее был тонкий, неузнаваемый: «Анечка, приезжай, папа не встает».
С тех пор жизнь разделилась на до и после. До — работа, редкие встречи с подругами, мечты отложить на отпуск, может быть, наконец съехать в отдельную квартиру. После — больницы, чеки, лекарства, ночные звонки, мамино давление, отцовская раздражительность от беспомощности, и Артем, который обещал «на днях заехать», но дни почему-то растягивались на недели.
Я не считала это подвигом. Я просто делала то, что надо. Но когда крыша потекла так, что вода побежала по стене в родительской спальне, денег уже не осталось. Отец предложил продать часть участка соседу. Мама плакала. Тогда я взяла кредит. Не огромный, но для меня ощутимый. Юрист, к которому меня отправила коллега, сказал прямо:
— Анна Николаевна, вы вкладываете деньги в чужое имущество. Пока отношения хорошие — все хорошо. Потом кто-нибудь появится и скажет, что тоже наследник. Лучше оформите долю или хотя бы соглашение о компенсации.
Я тогда обиделась. Какой «кто-нибудь»?
