Стало темно и очень тихо. Лада тяжело дышала рядом, приваливаясь к его ноге. «Оксана!»
Тишина. «Оксана!» Он бросился к кочке, разгрёб руками траву и лапник, сорвал ватник.
Под ним лежала тёмная голова с открытым ртом и закрытыми глазами. — Ну! — Он взял её за подбородок. — Открой глаза.
— Открой. — Она открыла. — Я тут, — сказала она едва слышно.
— Я не шумела. Вы же сказали не издавать звуков. — Тарас сел рядом на пятки, и у него в первый раз за сутки повело руки.
— Молодец, — сказал он, — ты молодец. — Они ушли? — Ушли. — Насовсем? — Нет, — сказал он честно, — они вернутся к утру.
Огня побоятся, но вернутся. Такие не уходят насовсем. Он посветил фонарём, прикрыв стекло ладонью, и осмотрел её.
Трава сдвинута, лапник раскидан, но земля вокруг цела, и никто её не тронул. — Больно где-нибудь? — Нет. — Ноги? — Она помолчала.
— Я их не чувствую, — сказала Оксана. — Раньше было холодно и как иголками, сейчас никак. Совсем никак, Тарас Михайлович, как будто их нет.
Он ничего не ответил. Он знал, что это значит, и знал, что счёт теперь идёт не на сутки. — Слушайте, — сказала она, — уходите отсюда.
— Я серьёзно, сейчас, пока темно. Найдите Соломию, её держат где-то, до неё можно доехать, а меня нельзя откопать, вы же сами видите, что нельзя. — Помолчи.
— Я не хочу, чтобы вы сдохли тут из-за меня вместе с собакой. — Я сказал, помолчи, — сказал он ровно, и она замолчала. Он поправил на ней траву, подоткнул ватник и пошёл проверять канавку с камнями.
Камни остыли почти совсем. Он выгреб их лопаткой и понёс за перегиб к костру, и, поднимая свёрток с брезентом, вдруг заметил, что правая рука держит нормально, а левая не держит вообще. Тогда он посмотрел на рукав.
Рукав свитера был тяжёлый и холодный, не мокрый от росы, а набрякший, и от локтя вниз он висел и капал. Кровь на морозе не течёт, как в кино: она густеет и липнет, а человек из-за адреналина ничего не чувствует. Тарас сел на землю, зажал зубами фонарь и закатал рукав.
Предплечье было разорвано в двух местах. Не проколы, а рваные борозды сантиметров по восемь с завёрнутым краем. Крови натекло порядочно.
Шевелить пальцами он мог, и это было главное: значит, сухожилия целы. Аптечка лежала в машине в жёлтом ящике двести метров через перегиб. Он не пошёл сразу.
Он сначала стянул рану двумя оборотами собственного шарфа, потом всё-таки сходил, принёс ящик, сел у кочки и стал перевязывать сам себя, одной рукой и зубами, поливая сверху из пузырька, потому что промывать было нечем. «Вас укусили», — сказала Оксана. Это был не вопрос. «Задели».
— Сильно? — Нормально. — Вы врёте. — Вру, — согласился он и затянул руку.
Затянул узел зубами. Бинт сразу набух тёмным. Он намотал второй слой поверх, потуже, и опустил рукав.
Считать надо было заново. Левая рука теперь не работала как следует, значит, лопатка — правой, значит, камни носить в один заход по три, а не по шесть, значит, времени на каждый прогрев вдвое больше, а темноты осталось часа четыре, значит, до утра просто просидеть рядом и греть не получится. Просидеть — это проиграть медленно.
Тарас встал, поднял с земли фонарь и пошёл к яме поправить траву в последний раз перед закладкой. И вот тут он увидел. Он посветил вдоль кочки, по кругу, как светил уже раз двадцать за эту ночь.
Слева у самого плеча Оксаны, там, где под грунтом лежал торец колоды, грунт был другой, нераскопанный, нетронутый, просто ниже. Тарас опустился на колени и приложил ладонь ребром. Земля у самой колоды просела на ладонь.
Он не стал раздумывать. Взял лопатку правой рукой и стал подсыпать. Землю брал в стороне из отвала, который сам же унёс под куст жимолости, и носил её горстями, а не швырял, потому что швырком можно ударить по краю.
Подсыпал в просадку, приминал ладонью, не давя, а только приглаживая, и опять подсыпал. Вышло ведра полтора. Ложбинка сравнялась.
Тарас посидел над ней, глядя. Причина была простая и понятная любому, кто копал в лесу по осени. Мокрая глина осела.
Днём отпустила, ночью прихватила, вода в грунте прошла свой круг, и земля, вываленная обратно в яму, села, как садится любая свежая насыпь. Она будет садиться и дальше. Не быстро: за ночь — на ладонь. Но она садится не вбок, а вниз и опирается на то, что лежит под ней.
А под ней лежала колода, а под колодой — плоская коробка, которую держал вес. Никто её не тронет, и всё само сработает на третьи сутки, на четвёртые. Тот, кто это придумал, посчитал и это тоже.
— Что вы делаете? — спросила Оксана. — Землю подсыпаю. — Зачем? — Затем, что ты у меня сейчас будешь молчать и не задавать вопросов, — сказал Тарас и пошёл к машине.
Он шёл через перегиб по жёсткой траве, левая рука висела и дёргала болью в такт шагам, и в голове у него было ясно и холодно, как бывает после того, как перестаёшь надеяться. До утра просто досидеть не выйдет — это он понял ещё у кочки. А раз не выйдет, надо знать, что будет утром, не догадываться, а знать.
Старый внедорожник стоял в ельнике задом, как он его и поставил. Тарас открыл заднюю дверь, сдвинул канистру, откинул старый ватник. Рация лежала под ним.
Он вытащил её и поставил на откинутую дверь. Тяжёлая, в облезлой зелёной краске с ребристыми ручками и с длинной антенной, свинченной отдельно и обмотанной изолентой. Он привёз её с собой на кордон вместе с чемоданами, потому что выбросить было жалко, и пять лет она ездила в машине под ватником и ни разу не была включена.
Аккумулятор, конечно, сдох, Тарас и не надеялся. Он отвинтил крышку отсека, вынул старую банку, взял из ящика два куска провода с зажимами, зачистил ножом концы, придерживая провод правой рукой и зубами, и полез под капот. Работал он долго, дольше, чем работал бы в тридцать лет.
Один зажим на плюс, второй на массу. Полярность проверил трижды: перепутаешь — и всё, железке конец. Потом сел в кабину, положил рацию на сиденье рядом и щёлкнул тумблером.
Ничего. Он посидел, подышал, покрутил ручку громкости. Что-то тихо и ровно зашуршало…
