Он подождал и услышал, наконец, её дыхание, ровное, и не было в нём той дрожи, которая шла все эти часы. Камни держали тепло. Час назад её трясло, а теперь перестало, и он записал это себе в хорошее, потому что про плохое, которое из этого следует, думать не хотел.
Он поднялся, чтобы идти за следующей закладкой. Лада вскинула морду и зарычала в темноту, куда недоставал свет костра. Тарас щёлкнул фонарём и сразу его погасил.
Это была старая привычка и правильная. В темноте глаз начинает работать через двадцать минут, а с фонарём ты слепой всё время, пока он горит, и тебя при этом видно за километр. Он присел у кочки, положил Ладе ладонь на загривок и почувствовал, что шерсть у неё от холки до хвоста стоит жёстким гребнем.
Рычала она низко, не переставая, на одной ноте. «Тихо, тихо, девка», — сказал он ей в ухо и стал слушать. Мороз к двум часам ночи взялся всерьёз.
Воздух сделался плотным и звонким, каким он бывает только в безветренную ночь на исходе сентября, и в таком воздухе слышно всё. Тарас различил сначала одно. Справа, метрах в сорока, в подросте, хрустнула тонкая веточка.
Потом слева, дальше, мягкий сдвоенный шорох по мокрой траве. Потом ещё раз справа, ближе. Не один: трое, а может, и четверо.
Он поднял голову и посмотрел туда, где над гарью стояли звёзды. Со стороны заброшенной вахты тянуло чуть заметным движением воздуха, не ветром, а тем медленным сползанием холода в низину, которое идёт под утро. Оттуда и пришли.
Два километра по прямой. Он знал, кто там живёт. Эту вахту бросили лет семь назад, когда лесное хозяйство разделили и перевезли людей ближе к трассе.
Балки увезли не все. Собак не увёз никто. Первую зиму они ещё сидели у брошенных вагончиков и ждали.
Вторую грызлись с лисами за помойку. А дальше пошло, как пошло. Кто выжил, тот перестал быть собакой.
Тарас за пять лет видел их четыре раза, издали на просеке, и все четыре раза они уходили. Сегодня они не уходили. Он сидел неподвижно и по звукам собирал картину.
Правый ходил кругами, перебирал, пробовал. Левый шёл прямо и медленно, не таясь. Третий сидел где-то за спиной, у подроста, и не двигался вовсе.
Этот был старший. Оранжевый отсвет от костра за перегибом падал на верхушки подроста. В одном из просветов Тарас увидел глаза.
Две зелёные точки низко над землёй, метрах в двадцати. И ещё увидел, как эти точки медленно пошли влево, обходя. «Ах ты…» — сказал он тихо.
Тогда он всё-таки щёлкнул фонарём, на секунду, узким лучом, коротко. Луч выхватил морду и грудь. Пёс был крупный, широкогрудый, лохматый, помесь овчарки с лайкой или с чем похуже, бок в свалявшихся колтунах.
Он не отпрянул от света, только прижал уши, и на шее у него болтался наполовину вросший в шерсть обрывок кожаного ремешка с позеленевшей пряжкой. Ошейник. Тарас выключил фонарь.
Это было плохо, это было хуже, чем волки. Волк человека обходит, он его сто тысяч лет обходит и делает это без исключений, что бы ни рассказывали в посёлках. А эта тварь человека знала.
Её кормили с руки, она знала, как пахнет вываренная кость, знала запах человеческого жилья, знала, что от человека бывает еда, и знала, что бывает, когда человек не встаёт. А тут лежал человек, который не встаёт, лежал сутки. И рядом на траве у самой ямы стоял рюкзак с остатками мяса, с хлебом, с кружкой из-под бульона.
Они шли не на Оксану, они шли на еду. Разница была только в том, что для них это было одно и то же. «Тарас Михайлович, — тихо сказала Оксана из-под травы, — кто там?» — «Собаки».
«Чьи?» — «Ничьи, — сказал он. — Лежи и не издавай звуков. Совсем». Ружьё было в машине, двустволка шестнадцатого калибра за сиденьем в чехле, двести метров ходу через перегиб.
Он прикинул это за три секунды и отбросил. Дело было даже не в двухстах метрах. Дело было в том, что выстрел в такую ночь слышно за пять-шесть километров, а в низине и дальше.
До гати — три с половиной, до брошенной вахты — два, до болота рукой подать. Он не знал, кто сейчас стоит на гате и стоит ли там кто-нибудь вообще. Он знал только, что закапывали её шестеро и что шестой сидел в машине и не выходил, и что такие люди не уезжают насовсем.
Два выстрела в ночи — это готовый ответ на вопрос, который никто ещё не задавал. На старой гаре человек. «Без ружья», — сказал он себе вслух.
Топор лежал у костра за перегибом, ножовка там же. При нём были лопатка и фальшфейер во внутреннем кармане, тот самый, прошлогодний, который он возил с осени и ни разу не жёг. Тарас шагнул к подросту, нащупал сухую жердину толщиной в руку, наступил на комель и выломал её с треском.
Потом сел на корточки и стал обстругивать конец ножом. Быстро, крупной стружкой, не заботясь о красоте. Вот на этом он их и упустил.
Пока он строгал, правый обошёл его по дуге и вышел не к нему, а к рюкзаку. Тарас услышал, как рванули брезент. Зло, с хрустом.
Обернулся, крикнул, махнул жердиной. Пёс отпрыгнул с рюкзаком в зубах и утащил его в темноту, а за ним метнулась вторая тень. В рюкзаке было мясо, полбуханки, соль и спички.
Половина того, что у него оставалось на двоих, неизвестно на сколько. «Чёрт», — сказал Тарас. За подростком рвали брезент и грызлись из-за него.
Ему стало на секунду легче. Занялись, значит, минуту-две не придут. Он ошибся.
Они пришли через полминуты и пришли уже втроём. Дальше было быстро. Первый зашёл слева, низом, вдоль самой кочки.
Не на него, а на траву и лапник, туда, где лежала Оксана и откуда пахло человеком и бульоном. Тарас сделал два длинных шага и ударил жердиной поперёк не колющим, а плашмя по рёбрам. Попал.
Пёс взвизднул и ушёл в сторону, и тут же справа из подроста вышел второй, быстро, молча, без лая. Молчание было самое скверное. Собака, которая лает, пугает.
Собака, которая идёт молча, работает. Тарас развернулся на пятки, выставил жердину и встретил его концом. Ткнул в грудь, отжал, шагнул назад, чтобы кочка осталась за спиной.
Лада с визгом бросилась вперёд и сцепилась с первым, и в темноте пошла возня, рычание, хрип, катание по мёрзлой траве. — Лада, ко мне! — заорал он. Она не пошла.
Третий, тот самый, с ошейником, всё это время стоял за подростком и не двигался. Он ждал, когда те двое растащат человека по сторонам. Тарас отбил второго ещё раз и понял, что долго так не выдержит.
Ему было пятьдесят восемь. Он держал жердину двумя руками, разворачиваясь то вправо, то влево, и с каждым разворотом ноги на мёрзлой глине скользили чуть больше. Тогда он полез во внутренний карман.
Фальшфейер — штука простая: колпачок, тёрка, чиркнуть. Он чиркнул и на секунду сам ослеп. Полыхнуло красным, рвануло шипящее пламя в полметра, и поплыл густой, едкий дым горелой ветоши.
Тарас выставил его перед собой на вытянутой правой руке и пошёл на них, не крича, а низко и коротко рявкая, как рявкают на скотину. Стая шарахнулась. Он вёл огонь по дуге, от края ямы наружу, и тени уходили от света, оседая на задних лапах и скаля пасти.
Лада отскочила и встала рядом с ним, вся в слюне и в чужой шерсти. В эту секунду, в паузе, Тарас услышал совершенно ясно, как с ветки над ним ровно, размеренно капает: кап, кап, кап. Это подтаивала изморозь от жара фальшфейера.
А третий зашёл сзади. Он не понял, откуда, просто почувствовал рывок за левое предплечье. Тварь взяла рукав с мясом, мотнула башкой и потянула вниз, и всё это без единого звука.
Тарас устоял. Он не стал вырывать руку. Вырвать руку из собачьей пасти значит порвать её вдоль.
Он развернулся всем телом, сунул горящий фальшфейер прямо псу в морду и держал. Зашипело. Пёс рванулся назад, отпустил, отпрыгнул на три шага, замотал головой и завыл.
Первый раз за всю ночь подал голос. Вой вышел тонкий, обиженный, совсем домашний. Потом он повернулся и ушёл.
За ним ушли остальные. Тарас стоял с догорающим фальшфейером и слушал, как всё затихает в подросте. Фальшфейер догорел и зашипел на сырой траве…
